Живописец Иван Никитин
Сайт историка искусства
Головкова Владимира Павловича
ПУБЛИКАЦИИ
ДОКУМЕНТЫ
ИЛЛЮСТРАЦИИ
КОНТАКТЫ
 
 

vgol41@yandex.ru

  © В.П. Головков, с 2013 года на все материалы сайта

                                                              СООБЩЕНИЕ

                                                           3 июля 2022 года

Уважаемые посетители настоящего сайта,

как известно, на октябрь сего года назначена традиционная университетская конференция ”Актуальные проблемы теории и истории искусства” - под эгидой СПбГУ, МГУ и Эрмитажа.
      В начале мая я подал на сайт конференции заявку на устный доклад по предписанной форме.
К заявке, зарегистрированной с ID 11816, были приложены следующие тезисы предлагаемого доклада.
 
«ТЕЗИСЫ ДОКЛАДА ГОЛОВКОВА В.П.

ТЕМА:
 

Документальное доказательство гипотезы об «амстердамской» юности живописца Ивана Никитина


“Самая значимая лакуна в научной биографии живописца Ивана Никитина, основоположника отечественной живописи европейской школы, покрывает, как известно, все его молодые годы, от самого дня рождения. Нижеследующий материал посвящен именно этой проблеме.
     Наиболее раннее документальное свидетельство, безусловно относящееся к Никитину — его подпись на портрете царевны Прасковьи Иоанновны, датированном 28-м сентября 1714 года.
     Мы ничего не знаем о годах и месте ученичества Никитина, неизвестно и имя его учителя живописи. Им не мог быть ни залетный в Москву путешественник К. де Брюйн, ни И.Г. Таннауер, добравшийся до Петербурга только в 1712 году. Других кандидатов на роль учителя европейской живописи в России в том периоде времени просто нет. Между тем, такие вещи, как эрмитажный портрет цесаревны Елизаветы Петровны девочкой, датируемый 1712-1713 годами и, особенно, портрет царевны Прасковьи Иоанновны 1714 года - доказывают, что к тому времени их автор овладел приемами западноевропейской живописи, «причем во всем комплексе ее средств и возможностей».
     В 2015 году в книге «Феномен живописца Ивана Никитина» мы впервые предложили гипотезу о продолжительном обучении живописи отрока Ивана Никитина именно в Голландии, которое началось с отъездом из Амстердама
Петра I с Великим посольством в день 15 мая 1698 года.. Развитию этого тезиса были посвящены некоторые разделы в наших монографиях 2017, 2019 и 2021 годов издания.
     Основной задачей настоящего сообщения является завершение строгого документального доказательства тезиса об «амстердамской» юности Ивана Никитина, как и определение имени его голландского учителя живописи.
     С этой целью в докладе вводится в научный оборот обнаруженное нами в РГАДА новое, независимое документальное доказательство «амстердамской» гипотезы.

     Оно имеет вид оригинала подписного письма Петру I его личного духовника П. Васильева, от начала апреля 1698 года. Протопоп Архангельского собора Кремля П.В. Васильев был, как известно, дядей живописца Ивана Никитина. Текст письма духовника нанесен на лист старорусской скорописью, с рукописной же адресацией на обороте. Процесс его «расшифровки» во всех деталях изложен на сайте автора ivan-nikitin.ru. «Сканы» оригинала документа и его оборота с адресацией Петру I представлены на двух иллюстрациях к настоящему докладу.
     Итоговый тезис доклада состоит в том, что к 1705 году вернувшийся в Москву возмужавший Иван Никитин представлял собой — по тем московским меркам — европейски образованного юношу, чье мироощущение складывалось не в Московии начала XVIII века, а в вольной бюргерской Голландии. Такое коренное изменение представлений о личности художника, о его интеллектуальных возможностях, технической подготовке как профессионального живописца - не может не стать толчком к переосмыслению его известных произведений. И в качестве «бонуса» дать в руки ключи к выявлению в запасниках целого ряда ранних работ Ивана Никитина, потерявших связь с его именем"».

1 июля с.г. заявке - без мотиваций - был присвоен статус «отклонена». Возможно, предложенная нами тема показалась университетским специалистам слишком архаичной или не соответствующей уровню секции «Русское искусство XVIII-XIX в.» научной конференции «Актуальные проблемы теории и истории искусства».

Настоящим сообщаю, что через некоторое время на главной странице данного сайта будет размещен полный текст доклада, отклоненного организаторами университетской конференции.

 

..................................................................................................

                                                           8 июля 2021 года

 

Ниже публикую  текст доклада, подготовленного к университетской конференции 2022 года “Актуальные проблемы теории и истории искусства - X”.

 

Головков В.П.


К ДОКАЗАТЕЛЬСТВУ ГИПОТЕЗЫ ОБ «АМСТЕРДАМСКОЙ» ЮНОСТИ ЖИВОПИСЦА ИВАНА НИКИТИНА

Самая значимая лакуна во всей научной биографии живописца Ивана Никитина, основоположника отечественной живописи европейской школы, покрывает все его молодые годы, от самого дня рождения. Нижеследующий материал посвящен именно этой проблеме.
     Наиболее раннее документальное свидетельство, безусловно относящееся к Никитину — его подпись на портрете царевны Прасковьи Ивановны, датированном 28-м сентября 1714 года1. Встречающееся в литературе указание, что живописец родился около 1690 года не просто произвольно, оно, как увидим, ошибочно.
     В действительности мы ничего не знаем и о годах его ученичества, неизвестно и имя его учителя живописи.
Им не мог быть заглянувший в Москву в 1702 году К. де Брюйн, скорее путешественник, чем живописец. А мало одаренный И.Г. Таннауер, давнишний ученик венецианца Себастьяна Бомбелли, добрался до Петербурга только в 1712 году. (Других кандидатов на роль учителя европейской живописи в том периоде времени просто нет).
     Но возьмем эрмитажный портрет цесаревны Елизаветы Петровны девочкой. Его атрибутируют Никитину и датируют, по возрасту изображенной, 1712-1713 годами2. А в упомянутом портрете царевны Прасковьи Иоанновны 1714 года очевидны признаки «больших успехов в овладении приемами западноевропейской живописи, причем во всем комплексе ее средств и возможностей»3. Между тем, как известно, среднее время обучения живописи в самой Европе составляло около десятка лет. Даже этих аргументов, на наш взгляд, достаточно для выдвижения гипотезы о том, что юный Иван Никитин учился живописи не в России, а в Европе.
     Исторические реалии в Московии рубежа XVII – XVIII веков были такими, что только в ходе путешествия по Европе Великого посольства 1697-1698 годов могло открыться окно возможностей для определения юного московского поповича Ивана Никитина к длительному тамошнему ученичеству.
     В 2015 году в книге «Феномен живописца Ивана Никитина»4 мы впервые предложили гипотезу о продолжительном обучении живописи недоросля Никитина именно в Голландии, которое началось с отъездом царя и Великого посольства из Амстердама 15 мая 1698 года.. Ее развитию были посвящены некоторые разделы в наших книгах 2017, 2019 и 2021 годов издания.
     Основной целью настоящего сообщения является введение в научный оборот обнаруженного нами нового архивного свидетельства. Полагаем, что оно завершит строгое документальное доказательство тезиса об «амстердамской» юности Ивана Никитина, как и определение имени его голландского учителя живописи.
     Представление обнаруженного документа необходимо предварить кратким обзором предыдущей аргументации в обоснование гипотезы. Она опиралась на иной письменный первоисточник - сохранившуюся часть расходной книги «кассира» Великого посольства, подьячего Михаила Волкова, за апрель-май 1698 года5.
     Разумеется, там нет прямого упоминания имени юного Ивана Никитина, как и указания лица, под патронажем которого сей отрок мог оказаться в Европе. В противном случае сам факт голландского ученичества Никитина был бы давно установлен и признан.
     Действительно, его имени нет в общем списке посольских людей, отъехавших из немецкого Пиллау к Амстердаму в июне 1697 года6.
     Однако, спустя 10 месяцев, в амстердамских расходных ведомостях подьячего М. Волкова впервые, и на короткое время, только в апреле месяце 1698 года, всплывает фигура некого «священника Василья»7:
 
«Дано В.Г-ря жалованья, кормовых денег, ...с Апреля с 1-го числа по 8 число священнику Василью с сыном на день по девяти алтын..».
 
Именно таким, бесфамильным, псевдонимом подьячий Михайло Волков прикрыл инкогнито получателя кормовых денег из посольской казны. Великие же послы были еще строже в охранении инкогнито той же таинственной персоны. В приказе на праздничную выплату они персонифицирует бенефициара хоть и однозначно, но еще туманнее. А именно, 24 апреля послы повелели выдать жалованные к Пасхе 5 ефимков тому «священнику, что отправлял службу Божию»8. Между тем, единственный «штатный» посольский священник Иван Поборский был, доподлинно, в тот день с царем в Англии9.
     В упомянутом выше «списке Пиллау», помимо путешествующего инкогнито самого царя, обозначены псевдонимами еще несколько лиц.
     Все они - настолько близкие к государю персоны, что сам факт присутствия любого из них в Амстердаме безнадежно разрушал бы строжайшее инкогнито русского монарха. (Петр I во всех документах Великого посольства именовался исключительно «Десятником»).
     В посольских бумагах предписанный способ «шифрования» прикрываемых людей был прост и единообразен — человека обозначали фиктивной фамилией, сконструированной по его отчеству. Так, например, князь Алексей Борисович Голицын превратился в Алексея Борисова, Семен Григорьевич Нарышкин — в Семена Григорьева, а Федор Федорович Плещеев — в Федора Федорова.
     По изложенной логике, из всех же церковных иерархов, окажись вдруг один из них в Амстердаме, маскировать имело бы смысл только личного духовника царя, которому нечего делать в еретических Европах, - не будь там самого российского государя. С 1693 по 1700 гг. личным духовником Петра I был священник Васильев, протопоп Архангельского собора Кремля, он же, как известно, дядя будущего живописца Ивана Никитина. (Будет к месту отметить, что этот «архангельский» протопоп был, по всей вероятности, бездетен)10.
     Вот кого надлежало бы прикрывать фиктивной фамилией по отчеству своему, окажись он в Амстердаме. Ведь средства кормового довольствия из скудной посольской казны выдавались, доподлинно, строго под отчет, с обязательной распиской получателя. Но как раз в этом месте у посольского «кассира» М. Волкова возникла бы следующая проблема. В трудах историков царский духовник известен без отчества, как священник Петр Васильев. Мы же установили отчество протопопа Архангельского собора Кремля — Васильевич11.
     Следовательно, священника Петра Васильевича Васильева никак нельзя было бы прикрыть - по предписанной манере - фамилией по отчеству - «Васильев».
     Установив этот факт, вернемся к расходным записям подьячего М. Волкова. В них указано, что 1 и 15 апреля 1698 года, в Амстердаме, были выданы кормовые деньги бесфамильному «священнику Василью с сыном»12. Упомянутый «сын», безымянный даже в строгом денежном документе, мог быть только малолетним отроком. Последний факт совсем не ординарен.
     Ведь каждому, без исключения, из почти 250-ти человек, одобренных государем к участию в Великом посольстве, предназначалась четко очерченная и сугубо прикладная роль. Прихватить с собой в Европу в видах развлечений малолетнего родственника было бы просто не мыслимо. И действительно, во всем массиве расчетных ведомостей подьячего М. Волкова связка типа «священник Василий с сыном» - уникальна.
     Ознакомление с ранее установленными фактами позволяет подойти к описанию обнаруженного архивного документа.
Начнем с того, что археографы, готовившие к изданию 1887 года первый том фундаментального труда «Письма и бумаги императора Петра Великого», нашли в российском Государственном архиве (Кабинет Петра Великого, отд. II) оригиналы целых трех писем государю от того самого протопопа Архангельского собора Кремля Петра Васильева.
     Специалисты XIX века, не мало поработавшие с манускриптами XVII века, сумели разобрать старорусскую скоропись протопопа, не имевшую ни знаков препинания, ни разделения на предложения, и содержащую к тому же многочисленные пропуски букв и даже ошибки (знамение времени). Они вставили пропущенные буквы и знаки препинания - согласно своему пониманию смыслов послания протопопа. Их отредактированные для благозвучия «переводы», были опубликованы в упомянутом издании1887 года. Все три послания протопопа13, (подписные , но не датированные), отнесены публикаторами ко времени азовских походов Петра I, то есть к 1695-1696 гг.
     Заметим от себя, что только в двух из них содержится пожелание победы над супостатами-«агарянами». Третье же письмо царю было адресовано в Воронеж, где строили корабли.
     Поскольку все три письма протопопа имеют сходную внутреннюю структуру, процитируем по необходимости лишь письмо «на Воронеж»:
 
«Милостивой мой государь Петр Алексеевич, многолетно и благополучно здрав буди на многа лета. Благодарно принял от тебя, государь, милость к себе, богомолцу твоему, что пожаловал писанием своим милостивно меня грешника обрадовал; и я о сем велие благодарение Творцу своему воздаю; а я грешник зело болезную. Протопоп Петр благословение предпосылаю и низкое поклонение тебе, государю, отдаю, яко пред лицем твоим стоя присно».
(Адрес на обороте: «Вручить на Воронеже великому государю Петру Алексеевичю»).
 
     Все три послания протопопа - ответные на письма Петра I своему духовнику, содержавшие, как видно, лишь ритуальные пожелания здоровья к большим празднованиям. Между царем и духовником не существовало, по всей вероятности, регулярной переписки, тем более, инициированной протопопом.
     Все письма протопопа одинаково структурированы в следующие три блока:
а) Преамбула с обязательным пожеланием государю физического здравия.
б) «Содержательный блок» из двух тем. Во-первых, неприменная благодарность за то, что царь вспомнил о нем, грешном протопопе. Во-вторых, несколько слов о своем слабом здоровье.
в) заключительный абзац в виде непременного пожелания о божьем покровительстве в деяниях и, неизменно, подпись: «протопоп Петр» или «архангельского собора протопоп Петр».
     Сегодня оригиналы этих документов находятся в РГАДА, в фонде № 9 (опись 4, кн. 53).
Можем подтвердить, что чтение оригиналов писем протопопа затруднено не только архаикой, но и своеобразием его почерка14. У протопопа очевидны к тому же проблемы с грамматикой15. Его речь - старо-русско-славянская, а письму он учился в Московии, скорее всего у приходского дьячка, где-то в середине XVII века.
     В настоящем месте сообщаем об обнаружении четвертого письма духовника к царю Петру I. Насколько нам известно, этот документ еще не был опубликован.
     В Государственном архиве Российской империи он находился «внутри» все той же группы трех сохранившихся писем  протопопа царю (ил. 1). Однако, его обошли вниманием ученые исследователи XIX века.
Принципиально важно понять причину столь грубого недосмотра высоко квалифицированных архивистов, стоявших куда ближе нас к той ранне-петровской эпохе. Дело, несомненно, в том, что содержание документа осталось совершенно загадочным даже для них, а потому и не пригодным к публикации в столь ответственном, «по высочайшему повелению», издании писем и бумаг Петра I. Маститым ученым не могла даже придти к в голову идея ассоциативной связи этого документа с архивными бумагами Великого посольства 1698 года, поскольку в тех нет даже упоминания фигуры царского духовника Петра Васильева.
Покажем, что для нас, в свете записей в расходной книге подьячего М. Волкова, контекст обнаруженного письма вполне прозрачен.
Данный подписной документ хранится в РГАДА16, (ил. 1). Как и другие оригиналы, он по старинной манере приклеен к опорной подложке (ф. 9, оп. 4, кн. 53, лист 174). По небрежности архивариуса, текст его преамбулы частично перекрыт листом № 173 и вверху прерван довольно большой дырой, как это видно на ил. 1.
 
Ил. 55. Четвертое письмо протопопа П. Васильева. Л. 174
 
 

                                                                                     Ил. 1. Лист 174

Сопоставление оригиналов трех известных писем духовника с их «переводами» в томе 1 «Писем и бумаг Петра Великого» позволило нам составить «алфавит» индивидуальной старо-русской скорописи духовника Петра Васильева, а затем с его помощью достоверно прочесть обнаруженное четвертое письмо протопопа17. (Процесс «расшифровки» документа можно в деталях проследить на нашем сайте ivan-nikitin, в разделе "Новые материалы", Часть 3.).
     Если, по примеру археографов XIX века, внести в архаичную скоропись очевидные орфографические и синтаксические поправки, никак не меняющие смысла слов и фраз, то получим текст из следующих пяти предложений:

 

«(1)...душу твою Государь Господь сохрани, от вхождение твое до схождение твое, отныне и до века, како тебя причастного Господня Петра алексеевича Христос милостию своею хранил.

(2) А про нас изволил /помнить/, коли молодчим напаметовал о своей милости.

(3) Я, грешник, апреля по девятое число живу.

(4) Пожалуй, Петр Алексеевич, прикажи ко мне б писал о своем здравии.

(5) Архангелской протопоп Петр Васильев бога молит».

 

Все три ранее опубликованные письма протопопа состоят из фраз самого общего характера. Они не содержат никаких конкретных дат, никаких ссылок или указаний на повседневные факты или события, никаких упоминаний третих персон. Напротив, содержание четвертого письма, сохраняя ту же «блоковую» структуру, резко, принципиально отлично от предыдущих стереотипных писем протопопа - своей бытовой конкретикой в содержательной части (предложения 2 и 3). Приступим к ориентации четвертого письма в историческом контексте. Начнем с оборота документа. На ил. 2 представлен оборот опорного листа, к лицевой стороне которого прикреплен оригинал обнаруженного документа.

Ил. 57. Оборот листа с письмом протопопа

 
                                                                                Ил.2. Оборот листа 174
 
Как можно видеть, в опорном листе были прорезаны окна, в которые и «вставлены» оригиналы, с точечной приклейкой по полям, свободным от надписей.
     Нужно сказать, что работа по систематическому сбору и сохранению документов, поступавших к Петру I, началась только с 1704 года, после назначения А.В. Макарова кабинет-секретарем царя. На ил. 2 в верху оборота опорного листа стоит, как видим, регистрационная отметка входящих бумаг «В — 49». В той же строке находится некая надпись, включающая, весьма вероятно, дату регистрации документа «В 1704(?) ..», а ниже, похоже, — подпись регистратора, представляющая собой, возможно, автограф самого кабинет-секретаря Петра I, Алексея Васильевича Макарова: «Мака...(росчерк)».
     А еще ниже — четкая надпись, нанесенная как раз на обороте обнаруженного письма (ил. 2). Она — адресная:
 
«вручи сие послание Петру алексеевичю».
 
Эта строка прописана куда более старательно, чем фразы на лицевой стороне письма. В ней, по крайней мере, слова: «Петру алексеевичю» нанесены, несомненно, той же рукой, что и аналогичное сочетание двух слов в тексте на лицевой стороне.
И именно содержание адресной надписи немедленно и однозначно вводит письмо в адекватный ему исторический контекст.
     Ведь только печатью строгого инкогнито царя можно объяснить то, что «архангельский» протопоп в адресе на обороте бумаги, передаваемой третьему лицу, позволяет себе письменно именовать самого монарха, как какого-то соседа по московской усадьбе, просто по имени-отчеству, «Петром алексеевичем». По тем временам — дело неслыханное даже для самой высокопоставленной персоны. Напомним, что аналогичный адрес на обороте «воронежского» письма того же протопопа имел совсем иной вид:
 
«... великому государю Петру Алексеевичю».
 
Таким образом, совершенно экзотическая фамильярность в адресации четвертого письма немедленно помещает его в уникальную «ауру» инкогнито царя во время путешествия Великого посольства 1697-1698 гг.
     Месяц, помянутый во фразе № 3 его текста, уточняет датировку письма: апрель 1698 года. В этом месяце Великое посольство сидело в Амстердаме, в томительном ожидании государя, все еще находившегося на острове, в английском Дептфорде.
     Двигаясь дальше, обратимся к тексту на лицевой стороне обнаруженного письма протопопа П.В. Васильева. В сохранившейся части преамбулы этот духовный пастырь изъявляет беспокойство - не о физическом здоровье, как во всех прочих письмах, но о здоровье душевном, причем на определенном отрезке времени, от «вхождения» до «схождения». В том апреле месяце государь временно пребывал, повторим, в еретической Англии. Так что здесь протопоп перекликается с известным посланием к царю патриарха Адриана из Москвы в Амстердам, в котором сквозят опасения за душу православного царя в гнездилище еретиков. А поползновения обольстителей действительно были, и многократные. О том должны были знать в московской патриархии - по доношениям Ивана Поборского, штатного священника Великого посольства.
    Перейдем к фразе № 3 в письме протопопа: «Я, грешник, апреля по девятое число живу». Она немедленно ассоциируется с упоминавшейся выше записью от 1 апреля 1698 года в расходной книге подьячего М. Волкова, ставящей на посольское кормовое содержание, пока только с 1-го по 8-е апреля, дуэт «священника Василья с сыном». Судя по тексту, и четвертое письмо протопопа — ответное. Похоже, царь Петр, получив в близкой Англии соответствующее извещение из Амстердама, вопрошает, поставлен ли прибывший на посольское довольствие.
     Только в четвертом письме, во фразе № 2, протопоп использует множественное число: «а про нас изволил...» и упоминает «милость государя» в связи с неким «молодчим». В проступающем контексте содержания письма этой милостью на двоих должно было быть указание протопопу доставить родственного отрока в Голландию.
     Сам факт вызова Петром I человека к Великому посольству, через Европу, из Москвы в Амстердам — совершенно экстраординарный. Известен только царский вызов инженера Якова Брюса, по открывшейся настоятельной надобности. (Тот прибыл в Амстердам 19 декабря 1697 года)18.
     Еще большее удивление вызывает кратковременность пребывания протопопа в Амстердаме - после утомительного сухопутного путешествия по Европе (морская навигация еще не открыта).
     Сопоставим даты. «Священник Василий» был поставлен на посольское довольствие с 1-го апреля, а уже через две недели, 15 апреля, по приказу третьего великого посла, протопопу выплатили «дорожные» деньги как назначенному к отплытию на корабле, снаряжаемом к Нарве19. Правда, обстоятельства, как мы видели, задержали священника в Амстердаме по крайней мере до 25-го декабря, до пасхальной службы.
     Выходит, отъезд царского исповедника был назначен в Великий пост, не дожидаясь возвращения из Англии его царствующего послушника. А ведь Петра так ждали в Амстердаме - к Пасхе. (Вовремя вернуться царю помешала буря на море).
     Так что назначение конкретного времени отплытия духовника определялось корабельной оказией. Оно не могло быть самостоятельным решением дьяка П.Б. Возницына, всего лишь «технического» третьего посла.
     Значит, кратковременность визита протопопа в Европу была задана заранее, несомненно, директивой самого царя. Получается, Петра не слишком беспокоила забота об очищении души от накопившихся в Европе грехов на великопостной исповеди духовнику.
     Отсюда вытекает неизбежный вывод о том, что в глазах молодого Петра I вся многотрудная миссия слабого здоровьем протопопа сводилась к привозу в Европу племянника, талантливого отрока Ивана Никитина, будущего основоположника русской светской живописи.
     В свете такого внимания к подростку Ивану не стоит удивляться и решению Петра I, перед отбытием к Вене, оставить в Амстердаме посольского «штатного» дьякона Тимофея «для ученья щурупного дела». По всей видимости, на еретической чужбине мальчугану нужен присмотр. Тот дьякон Тимофей должен был знать отрока, племянника духовника, еще по Москве, поскольку сам служил в Кремле в «церкви Воскресения Христова, что у В. Г-ря вверху», вместе с посольским священником Иваном Поборским20.
     И вот этот факт «заморского» вояжа кремлевского протопопа с «молодчим» означает, что еще в Московии молодой Петр I приметил талантливого отрока Ивана Никитина, племянника своего личного духовника Петра Васильева. Он означает, что, появившись впервые в Европе, встретив там образцы великого европейского живописного искусства, попозировав самому Кнеллеру, молодой Петр I уже тогда оценил место изящных искусств в желанном статусе признанной европейской державы.
     И первым русским учеником, назначенным им к овладению мировым художеством, был отнюдь не мало одаренный Андрей Матвеев, отправленный в Голландию только в 1716 году, а, задолго до того, - талантливый отрок Иван Никитин, в году 1698-м.
     Подведем финальный итог нашего исследования. Раскрытие смыслов двух исторических документов — выдержек из расходной книги Великого посольства и обнаруженного четвертого письма протопопа Петра Васильева, сведение их в единую смысловую совокупность составило корпус строгого документального доказательства нашей гипотезы об «амстердамской» юности живописца Ивана Никитина.
     Такая база позволяет выдвинуть следующий тезис — гипотезу о личности амстердамского учителя живописи, выбранного или одобренного царем в Амстердаме для отрока Ивана Никитина.
     Начнем тему с известного историкам рассказа архитектора М.Г. Земцова о голландском ученичестве Ивана Никитина, записанного Я. Штелиным21 не позднее 1743 года22.
     Историки отвергают этот источник, как содержащий заведомо ложные сведения.. Теперь же, в свете документально установленного факта прибытия отрока Никитина в Амстердам, его достоверность придется оценивать под иным углом зрения. И отобрать в рассказе к проверке новые конкретные биографические данные.
     В своем повествовании М.Г. Земцов, давний знакомец и доверенное лицо ссыльного живописца Ивана Никитина, живописует некий разговор именно в Амстердаме юного Ивана Никитина с царем, определившим отрока к обучению художеству.
     Если в том сообщении архитектора устранить упоминание мифического царского «секретаря Никитина», то в тексте не останется ни единой детали, заведомо неправдоподобной. Ведь доподлинно известно, что задержавшийся на 4 месяца в Англии Петр I, возвратившись в Амстердам, находился там с 29 апреля по 15 мая включительно. За это время он не мог не встретить юного Никитина в месте компактного проживания посольских в постоялой «гостинице» на верфях Ост-индской компании.
     Знатный архитектор М.Г. Земцов, многоопытный к моменту своего рассказа Штелину, определяет голландского наставника юного русского ученика как «одного из лучших живописцев в Амстердаме». Указанной очень высокой кондиции в том, 1698-м, году вполне соответствовала фигура амстердамского художника Маттеуса Вулфрата (Matthijs Wulfraet,1648-1727), предложенная нами ранее в учителя Ивану Никитину23 .
     Ведь Петр I, по известному свойству своего характера, предпочел бы лично понаблюдать за работой живописца, рекомендованного в учителя одаренного русского мальчика Ивана Никитина. И именно Маттеус Вулфрат есть тот единственный из когорты амстердамских живописцев, чье имя упомянуто в документах Великого посольства. Именно он, Маттеус Вулфрат, получил из посольской казны деньги за работу над изображением русского царя Петра I, (видимо, не сохранившемся)24.
     Наконец, явно не заказная картина М. Вулфрата «Портрет пожилого человека», написанная в 1695 году, то есть всего за два года до прибытия Великого посольства в Амстердам, имеет ту же самую редкую особенность (двоеточие), что и сигнатура Ивана Никитина под портретом царевны Прасковьи Иоанновны 1714 года
(«M: Wulfraet.F.’1695.»; «Ivan N: A: 1714 28 septemb»)25.
     Конечно, в Амстердаме указать молодому царю из далекой Московии именно на М. Вулфрата должен был некий местный резидент, достойный, однако, его царского доверия. Из расходных книг подьячего М. Волкова и одного письма амстердамского негоцианта Христофора Бранта26 видно, что именно ему, Кристоффелу (Христофору) Бранту, посольские поручали в Амстердаме, помимо нужных закупок, еще и наем голландских наставников для обучения русских учеников, в частности, корабельному делу. Этот добрый знакомый Петра I - еще по архангельским путешествиям молодого царя - имел, как и его отец Эно Кристоффел Брант, большие коммерческие интересы в России, в Архангельске и Москве. Помимо прочего, Христофор Брант, при нужде, служил России и своим кошельком27. И именно Х. Брант, чуть позже, организовывал нелегальные поставки голландского оружия, столь значимые для России в начавшейся войне со шведами.
     А портрет его отца, упомянутого Энно Кристоффела Бранта, из всех многочисленных амстердамских художников второй половины XVII века писал никто иной, как преуспевающий живописец Маттеус Вулфрат28.
     Более того, художник Маттеус Вулфрат был в Амстердаме чуть ли не домашним живописцем богатой купеческой фамилии Брант. Голландский историк Harry Donda, современный «историограф» Кристоффела Бранта, указывает, что живописец Маттеус Вулфрат создал не только изображение отца негоцианта, но и портреты Hilletje, матери семейства, и двух сестер: Helena и Anna29.
     По совокупности названных причин М. Вуфрат является, с высокой вероятностью, фигурой первого учителя живописи Ивана Никитина. Педагогические же способности этого амстердамского художника позволит оценить тот факт, что его другая ученица, собственная дочь Маргарет Вулфрат, стяжала в Амстердаме собственную известность - как живописец.
     Но чему же учил этот голландец юного московита? В Национальном музее в Амстердаме хранится двойной портрет кисти Маттеуса Вулфрата, написанный всего за три года до прибытия Великого посольства: «Портрет джентльмена и дамы в интерьере». (1694. Амстердам. Рийксмузеум). Анализ изображения показывает, что вещь Маттеуса Вулфрата конца XVII века содержит очевидные признаки старой доброй голландской манеры. Значит, этот художник устоял под напором франко — фламандских веяний, столь сильным в Голландии к концу XVII века.
     Следовательно, именно уроки живописи национальной голландской школы с ее ясно различимыми приметами в стилистике (малые размеры картин, кажущаяся статичность фигур, обращение не к толпе, а к единицам)30 и, отчасти, в технике, должен был получать в Амстердаме юный Иван Никитин. Именно их следы стоит искать в ранних произведения вернувшегося в Россию молодого живописца. И мы их указывали в своих публикациях31.
     Вернемся в заключение к рассказу М.Г. Земцова, близко знавшего Ивана Никитина. В нем особого доверия заслуживают конкретные цифровые данные. Ведь этот практикующий архитектор и строитель, несомненно, привык к точности в цифрах. Имеем в виду указание им возраста отрока Ивана Никитина — около 14 лет в 1698 году - и длительности его обучения — точно 6 лет.
Следовательно, мы устанавливаем, что Иван Никитин родился около 1685 года.
     А вернулся он в отечество в 1704 году. Как известно из архивного документа Оружейной палаты, в 1705 году среди получающих жалование членов гравировальной команды Адриана Шхонебека единожды появляется имя Ивана Никитина.
     Нетрудно представить себе, сколь радикально изменилось наше восприятие фигуры Никитина, его творческих возможностей, когда выяснилось, что годы формирования личности живописца проходили не в Московии начала XVIII века, а в атмосфере европейского города Амстердама, зажиточного и вольнодумного.
     Но тот процесс начинался не с «чистого листа». Конечно, православная религиозность Ивана Никитина закладывалась еще в Москве, с самого раннего детства. Вся его родня была плоть от плоти духовного сословия32. Иван Никитин с самого начала сознательной жизни был, несомненно, пропитан богопочитанием «греческой веры».
     Но уже его общим начальным образованием ведал, по всей видимости, просвещенный амстердамский житель, Илья Федорович Копиевский (Копиевич), издатель, переводчик, поэт, писатель.
     Но уже его общим образованием ведал не приходский дьячок, а, по всей видимости, просвещенный амстердамский житель, Илья Федорович Копиевский (Копиевич), издатель, переводчик, поэт, писатель. Этот словесник, польско-белорусский выходец, владел славяно-русским языком. Его эрудицию может характеризовать следующий факт. Голландский купец Ян Тессинг, имевший деловые связи с Россией, в 1700 году в своей славянской типографии в Амстердаме напечатал в переводе Копиевского «Притчи Эссоповы» вместе с «Гомеровой Ватрахиомахией» с 47 голландскими гравюрами, являющееся первым изданием русского перевода древних писателей.
     По сохранившимся письмам этого просветителя из Амстердама видно, что именно он, по крайней мере с 1699 года, «образовывал» русских учеников в Амстердаме33. Вот и Петр Петрович Пекарский сообщал, что И.Ф. Копиевский, цитирую, «кроме издания книг, давал уроки русским князьям и боярам, бывавшим в Амстердаме, по повелению царя»34.
     К 1705 году Иван Никитин представлял собой — по тем московским меркам — европейски образованного двадцатилетнего человека. И не по чудесному наитию, самоучкой, постигал юный Никитин основы живописи европейской школы, а систематическим изучением, под руководством известного амстердамского художника.
     Такое коренное изменение представлений о личности художника, о его интеллектуальных возможностях, технической подготовке как профессионального живописца - не может не стать толчком к фундаментальному переосмыслению его известных произведений. И в качестве «бонуса» дать в руки ключи к выявлению в запасниках целого ряда ранних работ Ивана Никитина, потерявших связь с его именем.
     Именно эти вещи живописца представляют собой особый интерес. Потому что они должны отражать феномен личности молодого художника, той, что сложилась к 1704 году, к моменту его возвращения в из Европы в московское отечество. Он, этот феномен, является невиданным ранее синтезом дух остро конфликтующих сущностей: старо-московских родовых корней, заложенных в детстве и отрочестве и еретического вольномыслия, довлевшего в годы созревания личности.
     На родине живописца ожидал неминуемый процесс адаптации к московской среде.
Такие вещи 1720-х годов, как изображения усопшего Петра или напольного гетмана, создавал человек уже иного мировосприятия. Его хорошо, на наш взгляд, иллюстрируют «флорентийские» письма Ивана Никитина.
     Так, 16 августа 1718 года Иван Никитин, старший группы из 4-х флорентийских пенсионеров, направляет письмо П.И. Беклемишеву, царскому агенту в Венеции, ответственному, по его мнению, за задержки денежного довольствия россиян35.
 
«О сем продолжително разговаривать не есть время. Нам требовать повелено всегда от вашей милости, понеже мы вручены и отданы в опеку вам. И как ваша милость имеете об нас приказ, так нас и ведите, так нас и храните».
 
Как видим, живописец пеняет своему родовитому куратору, стоящему куда выше на иерархической лестнице, да еще в манере, по тем временам неслыханной. И, наконец, самые интересные нам назидательные строки, говорящие о нравственных мотивах Никитина:
 
«,...ваша милость хочеш нас оставить здесь в поношении и поругании, ибо что колико нас касается, толико и вас касаетца, или честь, или безчестие и срамота».
 
Характерен комментарий к письму Т. А. Лебедевой36: «Перед нами встает человек сильный духом, умный, умеющий ясно и просто излагать свои мысли. Он прекрасно сознает свое место в жизни и полон чувства собственного достоинства».
Обнаружение амстердамского периода юного живописца открывает истоки анахроничного стиля письма, восходящие к годам взросления Ивана Никитина в вольном городе Амстердаме.
     Но второе из флорентийских писем Никитина показывает уже некоторую эрозию свободолюбивого духа, его начавшуюся адаптацию к российским реалиям.
...О том свидетельствует появление разумной сдержанности в обращении к реальному распорядителю казны, значительно более важному, чем Беклемишев, начальнику, - Кабинет-секретарю царя А.В. Макарову. Датированное тем же числом, письмо начинается с положенного обращения: «Высокопочтенный Господин наш патрон».
Флорентийские письма мастерового Никитина и в самом деле подписаны не надлежаще «Ивашкой», а «Иваном Никитиным». Вот только авторы биографий живописца упускают в комментариях слова, предшествующие столь достойной подписи. А они звучат совсем не по-амстердамски: «Высокопочтеннаго Господъства Пресмирнейший и преданнейший раб»37.
     Так что такие вещи 1720-х годов, как изображение напольного гетмана, создавал человек уже иного мировосприятия, более адекватного окружающим реалиям.
     Самое счастливое и удачливое время в жизни Ивана Никитина наступило после возвращения из Италии в Петербург к Пасхе 1720 года. Продолжалось оно до кончины императора 28 января 1725 года.
     Но настоящие бедствия в его жизни начались после смерти Екатерины I, последовавшей 6 мая 1727 года. Они не могли не разрушить душевное равновесие стареющего художника38 , не завершить радикальную трансформацию его мироощущения, не обратить мысли к поиску объяснений и утешения в вере своих предков, не подвигнуть к созданию произведений на духовные сюжеты39.
     Это доказывают такие свидетельства, как упоминание в одном из текстов Я. Штелина о живописных работах Никитина на евангельские темы, и опись Сырейщикова от 1737 года имущества московского дома Ивана Никитина, уже несколько лет сидевшего в Петропавловской крепости. Из нее видно, что на стенах всех трех палат жилого этажа доминируют большие картины на полотне на евангельские же темы, по-видимому, написанные самим художником.
     Адекватное понимание творческого мышления художника Ивана Никитича Никитина, глубинного содержания его произведений - невозможно без правильной расстановки главных вех биографии этого основоположника отечественной светской живописи.
 
     Иван Никитин был чрезвычайно одаренной, яркой и сложной личностью. Его жизненный путь, состоявший из крутых поворотов судьбы, - уникален. Он, Никитин - герой будущего  литературного полотна. Тема ждет большого русского писателя.
     
ПРИМЕЧАНИЯ И ССЫЛКИ
 
1 Андросов С.О. Живописец Иван Никитин. 1998. С. 14, 17.
2 Котельникова И.Г. Новый портрет работы Ивана Никитина // Культура и искуство Петровского времени. Л., 1977. С. 183.
3 Андросов С.О., с.24.
4 Головков В.П. Феномен живописца Ивана Никитина. СПб. Нестор-История. 2015. С. 10-43.
5 Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными, изданные по Высочайшему повелению... ., т. IX. СПб, 1868.С. 913-1036.
6 Н. Устрялов. История царствования Петра Великого. Путешествие
и разрыв с Швециею. СПБ, 1858. Т. З. Приложение VIII. C. 572–576. Документ «список Пиллау», несущий пометки руки второго великого посла Ф.А. Головина, опубликован Н.Г. Устряловым в известном труде1858 года. В нем упомянуты и штатный священник Великого посольства Иван Поборский, и даже повара, трубачи и «карлы».
7 Памятники..., т. IX, с. 971.
8 Там же, с. 991.
9 Там же.
10 Протопоп П.В. Васильев владел в Москве, в частности, большим каменным домом у Всехсвятского моста. Его унаследовала Федосья, вдова протопопа. Попадья Федосья, дочь родоначальника Никитиных, овдовев около 1715 года, завещала родовое московское домовладение «в приходе у Ильи Пророка» другому своему племяннику, Ивану Дмитриеву.
11 Головков В.П. Юность русской живописи. 2021. С. 93-94; 131.
12 Памятники..., с. 971, 984.
13 Письма и бумаги императора Петра Великого. (ПиБ), т. 1, СПб, 1887, с. 594-595.
14 Протопоп, например, варьирует рукописную форму букв даже в одном и том же тексте. В наличии - характерные для священнослужителей того времени церковные архаизмы и сокращения слов.
15 Вряд ли этому стоит удивляться. Духовник молодого Петра I принадлежал к не слишком образованному старо-московскому духовенству, представители которого, в отличие от, скажем, будущего местоблюстителя патриаршего престола Стефана (Симеона) Яворского, или грядущего «универсально ученого» Феофана (Елеазара) Прокоповича, таких университетов, как Киево-Могилянская академия, не кончали.
16 РГАДА, ф. 9, оп. 4, кн. 53, литера «В», лист № 174.
17 «...душу Грь Гдь твою сохрани (о)т вхождение тв(ое) (до) схождение твое отныне и до века како тебя пр(и)ч(а)стного Г(о)с(по)дня петра алексеевича Хр(и)стосъ м(и)л(о)стию своею хранила про нас изволил аще малодчим напаметовал по своей милости и я грешник апреля по девятое число живу Пожалуй Петр алексеевич прикожи ко мне б писал о своем здравии архангелской протопоп петр васильев бога молит».
17 ПиБ, т. 1, с. 594.
18 Проявление в Голландии Я. Брюса, не великой персоны, не стоило обставлять тайной, оно никак не компрометировало инкогнито Петра I.
19 Памятники..., т. IX, с. 984.
20 Памятники..., т. VIII, с. 591.
21 Я. Штелин. Любопытныя и достопамятныя сказания о императоре Петре Великом. СПб, 1786. С. 177.
22 М.Г. Земцов умер в Санкт-Петербурге 28 сентября 1743 года.
Я. Штелин вступил в заведование художественным департаментом при с.-петербургской Академии в 1741 году. В том же году, последним в жизни ссыльного Ивана Никитина, он был «реабилитирован» через помилование. Вряд ли Я. Штелин рискнул бы расспрашивать Земцова, а тот рассказывать о государственном преступнике в страшное аннинское время. Следовательно, рассказ Земцова был записан, по всей вероятности, в 1741-1742 гг.
23 Головков В.П. Феномен живописца Ивана Никитина. 2015. С. 36-44.
24 Памятники..., т. IX, с. 981.
25 Головков В.П., с. 40.
26 РГАДА, ф. 9, оп. 7, с. 1 об., д. 2.
27 19 мая 1695 года, в письме в Москву А. Виниусу из Нижнего, царь указал дьяку: при «заплате за мартиры и бомбы», если не хватит казны, «вели заплатить Бранту».
28 Головков В.П. Юность русской живописи. СПб, Нестор-История, 2021. с.24, примечание 17.
29 Chistoffel van Brants en zijn hofje, Geschiedenis van het Van Brants Rus hofje vanaf 1733. Auteur: Harry Donga, uitgever: Verloren BV Hilversum 2008. Г. Донда. Кристоффел ван Брантс и его двор. 2008. С. 145.
30 Линник И.В. Голландская живопись XVII века и проблема атрибуции картин. 1980. С. 36-37.
31 Головков В.П. Мир живописца Ивана Никитина. СПб. Нестор-История. 2019. С. 19-27.
32 Основоположник, Никита Иванов, дед Ивана, был священником в приходе московской церкви Ильи Пророка. Двое его сыновей: Никита, отец будущего живописца, и Филарет также стали священниками, а дочь Федосья вышла замуж за священника Петра Васильева.
33 РГАДА, ф. 9, оп. 8, кн. 1, с. 22, № 29, 30.
34 Пекарский П.П. Наука и литература в России при Петре Великом. Т.1. СПб. 1862. С. 527.
35 Головков В.П. Феномен живописца Ивана Никитина. С. 106-113.
36 Т.А. Лебедева. Иван Никитин. 1975. С.74-75.
37. С.О. Андросов. 1998. С. 190.
38 Головков В.П. С.145-168.
39 Там же, с. 168-175.
 
© В.П. Головков 2021

 

Яндекс.Метрика
В.П. Головков © 2014