Живописец Иван Никитин
Сайт историка искусства
Головкова Владимира Павловича
ПУБЛИКАЦИИ
ИЛЛЮСТРАЦИИ
КОНТАКТЫ

                                          Период «московского сидения» живописца Никитина


Дальнейшее изложение требует некоторых вводных замечаний по методике наших исследований. Первое из них имеет отношение к художественной манере Ивана Никитина. При всем разнообразии ее средств и приемов, они ведут к одному результату: превращению традиционного европейского портрета в портрет-картину, обладающую скрытым сюжетом. В отличие от авторов, скажем, исторических картин, портретист для создания сюжета на полотне располагает ограниченной свободой маневра, он может манипулировать только с лицом, позой и с одеянием изображаемого. Так, в портрете напольного гетмана П.Л. Полуботка его сиюминутное внутренне напряжение и страх сосредоточены в глазах, страстность пламенной натуры передают мятущиеся языки огня на отворотах его кафтана, дающие красные рефлексы на лицо.
Тогда как в портретах людей с профессионально бесстрастными лицами, как изображения канцлера Г.И. Головкина или графа Саввы Владиславича-Рагузинского, тайных дел мастера, художник может лишь заставить говорить одежду персонажа. К указанной категории лиц по определению принадлежит «карьерный дипломат» А.А. Матвеев.
По этой причине, приступая к розыскам портрета графа А.А. Матвеева, возглавлявшего немало лет первое постоянное представительство России за рубежом, мы будем искать руку Никитина именно в общем характере и деталях костюма изображенного.
Второе замечание о методологии исследования - о персонажах, которые писал Иван Никитин. Наш подход к их изучению по необходимости парадоксален. Его задача не состоит в объективной научной реконструкции соответствующей личности из очень далеких времен. Она гораздо сложнее.
Воспроизведению подлежит не личность портретируемого человека, а отношение к ней персонально живописца Ивана Никитина. Причем - «здесь и сейчас», то есть привязанное к моментам работы над портретом.
Воссоздание указанного отношения только начинается с установления подлинных ключевых фактов биографии модели. Гораздо сложнее адекватно реконструировать внутреннюю сущность этого человека, увиденную проницательным взором такого художника, как Иван Никитин. Еще труднее достоверно воссоздать личное отношение этого сложного человека к портретируемому персонажу.
Художник вряд ли был всегда объективен. Скорее всего, он и не ставил себе подобную цель. Никитин вовсе не был хладнокровным наблюдателем, его отношение к людям имело очевидную эмоциональную окраску, порой очень сильную. Наглядный пример тому картина «Петр I на смертном ложе», та, что в Русском музее.

Изложенные соображения объясняют, почему только теперь, на завершающем этапе своих исследований, автор посчитал возможным приступить к атрибуции Никитину некоторых полузабытых, якобы заурядных, вещей, пылящихся в музейных запасниках. Потому что накоплена такая сумма знаний о личности и мироощущении Ивана Никитина, которая обеспечивает высокую вероятность выводов, сделанных на основе визуального изучения вещи.

Переместимся теперь на много лет вперед, в другой участок жизненного пути Ивана Никитина, столь же мало изученный, как и его «ранние» годы. Речь пойдет о «московском сидении» живописца в 1722-1724 гг.
В то время, с начала 1722 года, вся российская верхушка переместилась на время из столицы в первопрестольную. Сначала - для продолжения петербургского этапа грандиозных празднеств по случаю победоносного завершения Северной войны, затем — в ожидании возвращения царя из персидского похода и, наконец, (с перерывом) - для подготовки и участия в торжествах по случаю коронации Екатерины I 7 мая 1724 года.
До недавнего времени не имелось сведений о каких-либо работах, выполненных Иваном Никитиным в «московском периоде». Мы, однако, обнаружили два портрета, написанные им в этот отрезок времени в Москве. Имеем в виду «малороссийские» портреты: изображение гетмана И.И. Скоропадского, созданное в мае-июне 1722 года, и находящееся по настоящее время неопознанным в запасниках Русского музея (ил. 9) и знаменитый портрет напольного гетмана, которого мы идентифицировали как Павла Леонтьевича Полуботка, написанный в конце лета 1723 года34.

Ил. 9. Малороссийские портреты

                                                     Ил. 10. «Малороссийские» портреты

 

Первая из названных работ — едко сатирическая, а вторая — трагическая и пророческая. На портрете запечатлен П.Л. Полуботок в момент принятия им трудного решения, оказавшееся фатальным для черниговского полковника.

К этому же времени, запомним, С.О. Андросов отнес портрет канцлера Г.И. Головкина кисти Ивана Никитина35.

Покажем, что за время «московского сидения» этот живописец выполнил по меньшей мере еще два заказных портрета.

В рамах общей главной цели всех наших исследований — обнаружение работ Ивана Никитина, утративших связь с его именем, - мы вычленяем в данном разделе группу портретов, объединенных единственным общим качеством: наличием в портретах-картинах живописца второго, скрытого сюжета.

Само по себе наличие сюжетного дубля абсолютно уникально для русских работ по крайней мере первой половины XVIII века, и именно поэтому оно дает нам в руки инструмент для безусловной атрибуции Никитину все новых произведений. Причина эффективности данного селективного ключа — в самой личности живописца, в экстраординарности менталитета возмужавшего в Амстердаме православного «европейца» с его многолетней и болезненной адаптацией к радикально иной, в чем-то для него токсичной, российской среде первых трех десятилетий XVIII века.

Но для обнаружения второго, глубинного, сюжета в неком парадном портрете исследователю предстоит скрупулезное изучение личности модели, погружая ее в соответствующий исторический контекст. Вот на этом этапе и проявляется принципиальное отличие нашего исследования от классического исторического анализа. Оно в том, что нам предстоит посмотреть на историческую фигуру не с объективной точки зрения науки сегодняшнего дня, не с высоты знаний, накопленных за истекшие три века. Сегодня историческая наука предоставляет оценки лиц и событий, отстоявшиеся за столетия, отфильтрованные от ошибочных концепций, дополненные и подправленные апостериорными фактами.

Нам же предстоит увидеть изображенную личность глазами ее современника, не ученого, а обывателя, соседа по времени и месту. Но и это не все. Исследователю необходимо поместить себя в атмосферу ходивших тогда слухов и сплетен, поднявшись при этом выше пересудов местного их собирателя, - на уровень такого диковинного для здешних мест обывателя, как наш «амстердамский московит». Если специалист — историк в своих исследованиях стремится прежде всего отделить «овнов от козлищ», то есть реальные факты от слухов, то мы, напротив, будем приветствовать любое указание в источниках на слухи и пересуды в кругах, близких именно Ивану Никитину.

В этом месте необходимо со всей ясностью подчеркнуть принципиальное качество наших исторических исследований. Их объектом является вовсе не портретируемая Никитиным личность как таковая, а ее отражение в уме живописца — здесь и сейчас, в момент творения. При этом мы не исходим из презумпции объективности Никитина и/или его мнений, будь то в отношении А.А. Матвеева или, скажем, Г.Ф. Долгорукого. С другой стороны, все, что мы уже успели узнать о складе ума и характере Никитина, создавшего такие вещи, как изображения канцлера Г.И. Головкина, портреты П.П. Шафирова, гетмана И.И. Скоропадского или двойного портрета Анны Петровны и голштинца Карла Фридриха, указывает, что художник был настроен отнюдь не снисходительно к человеческим слабостям, напротив, весьма и весьма критически. Он мог скорее проигнорировать достоинства людей, чем не отметить с усмешкой их недостатки.

Поэтому, стремясь «поместиться за плечом» работающего Ивана Никитина, мы отнесемся с особым вниманием к отрицательным моментам в личности моделей живописца, о которых поговаривали его современники.

 

                                              Портрет обедневшего дипломата

 

Если взять, к примеру, фигуру еще одного выдающегося петровского дипломата, графа Андрея Артамоновича Матвеева (1666 - 1728), постоянного представителя Петра I за границей, последовательно в Гааге, Париже, Лондоне и Вене, и посмотреть на нее с позиции историографа нашего времени, то нарисуется «словесный портрет», в целом соответствующий известному изображению А.А. Матвеева, созданному в Париже в 1706 году в ателье известного живописца Гиацинта Риго (ил. 11).

Ил. 10. Портрет А.А. Матвеева. Ателье Г. Риго

                                                 Ил. 10. Портрет А.А. Матвеева. Ателье Г. Риго

 

В последнее время были опубликованы несколько статей о Матвееве, в том числе : С.С. Колегова, Вяч. Сысоева и Г.Н. Песковой, представляющие взгляд историков на такую фигуру, как А.А. Матвеев. Он всецело позитивен. Но так ли видели эту личность ее современники?
Историческая наука интересуется А.А. Матвеевым и оценивает его жизнь исключительно как сподвижника Петра Великого, чья деятельность имела важное значение в самый трудный период Северный войны, - на посту русского резидента в Голландии, которая в те годы являлась и центром международной политики, и потенциальным местом закупок вооружений. Следующие цитаты содержат типичные интегральные оценки исторической наукой его фигуры:

«В ряду выдающихся русских дипломатов - сподвижников Петра I одно из первых мест по праву принадлежит Андрею Артамоновичу Матвееву».

«Вся созидательная жизнь А.А. Матвеева — администратора, судьи, дипломата — была связана с беззаветным служением России»36.
«В результате деятельности Матвеева на посту постоянного дипломатического представителя Россия в самый тяжелый период Северной войны могла получать из Нидерландов такой важный товар, как оружие. Русскому «министру» в целом удалось удержать Голландию от активной помощи Швеции... С помощью таких послов, как А.А. Матвеев, русская дипломатия продолжала накапливать опыт общения с Европой и функционирования постоянных дипломатических представительств за границей»37.

В современных развернутых исследованиях будет, однако, отмечено, что ни в одной из столиц: Гааге, Париже, Лондоне и Вене дипломату не удалось достичь целей, поставленных перед ним царем. Отчасти потому, что они были завышены и не соответствовали реальному весу России в европейских делах на том или ином этапе карьеры А.А. Матвеева.

По понятным причинам историки детально изучают результаты дипломатической деятельности Матвеева в период 1699-1716 годов, и его государственною службу в России в 1717-1727 гг. Их мало интересуют личные качества этого человека. Нам же, повторим, предстоит реконструировать подлинное отношение к графу именно Ивана Матвеева. Он мог испытывать к нему более сложные, даже противоречивые чувства, что могло найти свое отражение в портрете графа.
Поэтому нам приходится опираться на разрозненные, часто отрывочные строки документов, к тому же выпавшие из контекста. Сюда входят отзывы мимоходом о Матвееве вступавших с ним в контакт иноземцев, да сохранившиеся тексты его собственных дипломатических депеш, в которых иногда звучат чисто личные мотивы, «партикулярные» обращения графа в Кабинет царя в 1716 -1728 годах и его «литературно-исторические» труды.
Из этих немногочисленных источников нам предстоит понять, каким мог видеть человека Матвеева в 1720-х годах средний «чин» из придворного штата, далекий от тонкостей высокой европейской политики Петра I, но улавливавший дворцовые пересуды. И затем, как и ранее, посмотреть на Матвеева глазами именно Никитина, который имел собственные источники информации и личный уникальный опыт наблюдения за русским послом в Голландии - в годы своей голландской же молодости.

Кратко излагая биографию А.А. Матвеева, историк отечественной внешней политики:

а) обязательно укажет, что будущий дипломат являлся сыном знаменитого боярина Артамона Сергеевича Матвеева, ближнего человека царицы Натальи Кирилловны, убитого во время стрелецкого бунта 1682 года.

б) отметит, что своим учителям Поборскому и Спафарию, фигурам известным, он был обязан отличным для своего времени воспитанием: выучил иностранные языки, говорил даже по-латыни.

Приезжавшие в Россию иностранцы одобрительно отзывались о молодом, знатном и учёном муже. К примеру, француз де ла Невилль пишет: «Этот молодой господин очень умён, любит читать, хорошо говорит на латыни, очень любит новости о событиях в Европе и имеет особую склонность к иностранцам». (Здесь и далее мы сознательно стараемся по возможности приводить подлинные строки архивных документов, полагая, что для читателей важнее ощутить атмосферу далекого прошлого, чем облегчить себе процесс чтения.).

К данному высказыванию современника историки добавляют указание на волевые качества, самообладание, уверенность в себе, жизнерадостность и жизнелюбие русского дипломата — свойства личности, очевидные на известном эрмитажном портрете, выполненном в 1706 году в Париже, в ателье знаменитого Гиацинта Риго (ил. 10).

Вскоре по окончании Великого посольства 1697-1698 годов, А.А. Матвеев был направлен в 1699 г. в Гаагу чрезвычайным и полномочным послом при Голландских штатах. Несмотря на бедственное финансовое положение, Матвееву удавалось закупать оружие и вербовать на царскую службу иностранных специалистов.

Главной задачей посла было укрепление международного престижа России. Ему было поручено «распалять злобу англичан и голландцев против шведа», а также надавить на штатгальтера, чтобы тот через своего константинопольского резидента способствовал заключению мира между царём и султаном.

Историки обычно отмечают, что «важным итогом миссии Матвеева стало сохранение Голландией нейтралитета в Северной войне». Мнение, как нам представляется, справедливо в том отношении, что Голландия действительно не напала на Россию. Полагаем также, что определяли ее позицию скорее собственные, особенно торговые, интересы и реальное положение на театрах военных действий, морских и сухопутных38.
Впоследствии по поручению царя А.А. Матвеев ездил из Гааги в Париж (1705-06), затем в Лондон (1707-08). О продуктивности его работы в Париже и Лондоне можно судить по словам самого дипломата. В отчетном письме своему начальнику, боярину Ф.А. Головину, он сообщал, что в Англии британские министры не проявляли намерения оказать какое-либо воздействие на Швецию, оказавшись, по словам Матвеева, "в тонкостях и пронырствах субтильнее самих французов. … От слов гладких и бесплодных проходит одна трата времени для нас"39. В 1712 году Матвеев был переведен в Вену, где также не добился желаемых договоренностей.
Вместе с тем, в европейских столицах лично к русскому посланнику относились скорее благожелательно40. Похвального отзыва профессионального иноземного дипломата Матвеев удостоился еще в самом начале своей дипломатической карьеры. Вот как отозвался о нем И.Г. Корб, посетивший Москву в 1698 году41:
«Думный дьяк Андрей Артамонович Матвеев, назначенный чрезвычайным послом к державнейшим голландским чинам, поехал в Голландию с женой и детьми и будет жить там три года, с ним отправились, по царскому повелению, восемь боярских детей для обучения в продолжение того времени, которое Матвеев пробудет в Голландии, мореплаванию и морской науке. Матвеев знает латинский язык и даже имеет большие, сравнительно с прочими лицами, сведения в этом языке; Матвеев слывет человеком весьма умным, почему и пользуется благорасположением государя. В самом деле, Матвеев отличается между москвитянами человечностью, приветливостью и образованием».
Но в том, 1698, году еще сказывалось отсутствие у Матвеева дипломатического опыта, не позволяющего открывать свое истинное лицо на публике, тем более перед важным чужеземным дипломатом. Тот же великодушный и снисходительный «цезарец» Корб следующими словами продолжает свои впечатления о Матвееве - не без тонкого и ядовитого подтекста:
«Какую цену придает он почестям, недавно видела тому образец Рижская крепость, через которую он проезжал на пути в Голландию. Когда Матвеев приближался к крепости и въезжал внутрь ее валов, раздалась пушечная пальба в изъявление ему приветливого приема; такая встреча обыкновенно считается почетнейшей у всех европейских дворов, но Матвееву показалось это странным, и он сказал: «Что значит для меня этот гул, если пустой желудок напоминает, что нужно его наполнить? Не действительнее ли бы было заявлять свое уважение угощением вином, водкой и яствами, нежели всеми этими почестями, которые так дорого обходятся?».
Последний эпизод вряд ли выдуман Корбом. Скорее всего, он тут же записал в свой дневник услышанные или переданные ему слова Матвеева. Для нас они ценны тем, что в них личность Матвеева приоткрылась с неожиданной стороны. Как будто из-за спины доктора Джекила на секунду выглянул мистер Хайд.
Ведь Матвеев и в то время, хорошо понимал роль послов в иностранных столицах. В письме Ф.А. Головину он напишет: «Здесь те пуще себя оказывают за славу своих государей и за честь народную». Поэтому и в рассказанном Корбом эпизоде новоназначенный резидент не мог не понимать, что пушечный салют Рижской крепости прозвучал не в честь его персоны, а в знак уважения к московскому государю. Но больше всего нас удивляет почти детское простодушие начинающего дипломата, открывающего свое нутро иноземному коллеге. Посла московской державы, как видим, заботило исключительно собственное пищеварение, взыскующее о яствах, вине и водке. Зато теперь мы принимаем правдивым парижское творение Г. Риго, с которого смотрит на нас Матвеев - дородным сибаритом и бонвиваном (ил. 10).
В этой связи под иным углом видится известная сцена первого прибытия новоназначенного посла в Гаагу. Правительство Голландии разрешило А.А. Матвееву и его людям жить в стране, но с условием, чтобы русский «министр» не требовал «кормов и иного никакого удовольствованья», то есть жил бы «на своих проторях». (Если же в Россию поедет посол из Нидерландов, то он тоже будет жить за свой счет). А.А. Матвее поблагодарил за проявленную учтивость, а также, подчеркивая свою независимость, заявил, что он и его люди имеют «всякое себе довольство и ничего от них Штатов не требуют»42.
И тут же, 7 февраля 1700 года, А.А. Матвеев уехал на арендованные им для себя и своих людей дворы, которые предоставил ему посол во Франции Гимскерк и принц Валдек. По мнению исследователей, «Матвеев, очевидно, старался не уронить достоинства русского посла, поэтому арендовал лучшие дома. Такой вывод можно сделать из того, что найм дворов стоил нашему «резиденту» от 800 до 1000 ефимков в год»43.
И это при том, что отъезжающему в Европу на постоянное служение послу Матвееву со свитой денег дали всего-то на сумму 2500 рублей , да на «потребные раздачи» - соболей стоимостью 300 рублей44. И отпустили из Оружейной палаты «камчатую церковь со всеми надлежащими утварьми».
Держа в уме вышесказанное, резонно предположить, что, арендуя столь дорогую резиденцию в Гааге, посол исходил также и из суетных соображений личного престижа и комфорта. В ней Матвеев встречался с приехавшими из других стран принцами и другими «изящных фамилий особами». Эти встречи происходили не только для «государственной чести». … Принимал русский «министр» всех этих людей в своем доме и «чествовал их столом у себя»45.
По мнению историков, Матвеев получал необходимые ему сведения от членов голландского правительства и иностранцев, которые съезжались к нему на «ассамблеи». По примеру других послов и министров «резидент устраивал эти ассамблеи в своем доме раз в неделю»46. Он давал «первым господам и госпожам» приемы в своем доме, «забавы картами» и некие «иные утехи»47. Практические результаты от разорительных еженедельных «ассамблей и собраний» с рискованными карточными играми были весьма эфимерными.
Особенно трудным было положение русского посла в Голландии в 1700-1704 гг., ввиду нараставшей после Нарвского разгрома прошведской ориентации голландского и английского правительств. Тем более значимы были успехи посла в организации полулегальных поставок голландского оружия в воевавшую Россию48.

Позже, в Англии, с А.А. Матвеевым произошел пренеприятнейший инцидент. Он был арестован полицией по требованию некоего кредитора и помещен в долговую тюрьму, причем в ходе эксцесса официальному посланнику России были нанесены побои. Возник грандиозный международный скандал, вошедший в учебники по истории мировой дипломатии.

Рубежным в биографии А.А. Матвеева явился год 1716-й, в котором закончилась его дипломатическая карьера. Оставшиеся ему 12 лет жизни (он скоропостижно скончался в 1728 году). Матвеев будет занимать почетные и доходные должности. Нам нет нужды их перечислять. Гораздо важнее те сведения, в которых видна личность графа Матвеева.

Есть в завершающем периоде его жизни два момента, о которых рассказывают биографы. Первый отражен в документе, в письме самого графа своему корреспонденту. Его особо охотно цитируют и комментируют специалисты, как уникальный текст, где раскрываются не только личный взгляд Матвеева на сущностные вопросы, по европейски прогрессивный, но также, по мнению историков, видны его высокие душевные качества.

Будучи осенью 1720 года проездом в Москве, граф А. А. Матвеев, к тому времени президент Юстиц-коллегии, имел случай понаблюдать деятельность «понудителя» (полномочного правительственного представителя в губерниях) Поликарпа Пустошкина. Своими впечатлениями граф поделился с кабинет-секретарем А. В. Макаровым в знаменательных выражениях, которые следует процитировать:

"...Отсюды доношу, что присланной из Камор-коллегии ундер-офицер ... Пустошкин жестокую передрягу учинил и все канцелярии опустошил и всех здешних правителей не толко ноги, но и шею смирил чепми... Я, тех узников по должности христианской посещая, воистину с плачем видел в губернской канцелярии здешной, что множество чепей и желез, и честных особ, седящих в них, и токи слез, превосходящей галерных...».

Второй из упомянутых выше эпизодов тех лет освещается исследователями более скупо. Между тем он вызвал у современников достаточно широкий отклик.

Пришло время и Андрею Артамоновичу выступить правительственным ревизором — Московской губернии. Найдя там всюду «непостижимое воровство и хищения», он подверг виновных суровым наказаниям, в одном случае даже смертной казни.

Источники не обсуждают, на основании каких полномочий было дано распоряжение о внесудебном приговоре, лишенном христианского милосердия (ревизор приказал повесить секретаря воеводской канцелярии). Как бы там ни было, двор явил недовольство проявленным самоуправством, что отчасти послужило причиной отставки Матвеева. А какой-нибудь наблюдатель тех лет, не особо расположенный к Матвееву, в свете описанного средневекового эпизода мог бы расценить «воистину с плачем» цитированные выше человеколюбивые строки А.А. Матвеева, как эталонный образец искусства дипломатии, лицемерия и двуличия.
Добавляет штрих к портрету личности Матвеева и историко-литературный труд, составленный отставным дипломатом на склоне своих лет. Ныне принято считать, что в этой книге, написанной витиеватым, деланным языком, с латинским строем речи, изобилующей галлицизмами, «освещение событий - довольно пристрастное: на действия царевны Софьи и её партии наложены слишком тёмные краски, Нарышкины и особенно отец автора49 не в меру возвеличены». То есть в тексте видна рука представителя дипломатической профессии, которая, по определению, обслуживает избранные интересы, а не бьется за истину во всей ее чистоте.

Попробуем теперь взглянуть на фигуру Матвеева глазами московского обывателя тех лет. Его общее суждение о дипломате, быть может, разойдется с панегирическими пассажами современных нам историков.

Указанный обыватель пребывал в неведении превратностей дипломатических баталий времен Северной войны. Но он не мог не прослышать об очевидной благосклонности царя к отставному дипломату, о чем свидетельствовали последние важные назначения вернувшегося в Россию А.А. Матвеева. Поэтому в головах петербургских и московских обывателей его образ в целом мог бы соответствовать все тому же парижскому портрету (ил. 10).

А что же Никитин? Но мы пока не готовы исследовать важнейший вопрос о степени его доброжелательства к А.А. Матвееву в Москве, в 1722-1724 годах. Причина в том, что в те времена отставной дипломат обнаружил еще одну, пока неисследованную, ипостась своей многогранной личности.
Она, ипостась, имела неожиданный облик назойливого и крайне докучливого просителя, регулярно осаждавшего Кабинет самого государя беспрецедентным числом разнообразных челобитий самого меркантильного свойства. Поскольку нашему современнику трудно поверить в подобную настойчивость графа Священной Римской империи, мы будем вынуждены прибегнуть к обильному цитированию исторических архивных документов.
В них шла речь об искательстве государевого вспомоществовании ему, Матвееву, - деньгами из казны - в погашении «служебных» зарубежных долгов дипломата, а затем, в виде наградных за верность и терпение, — доходными поместьями (маетностями).

Эту кампанию домогательств открывало прошение в Кабинет государя от 1717 года, повествующее об обнищании отставного дипломата на государевой службе за границей. То была

«Челобитная графа Андрея Артамоновича Матвеева о призрении ево будучи в долгах и о протчем награждении»50.
В следующем, 1718 году, в Кабинет была подано «Челобитье графа Матвеева, о награждении для исправлении от долгов и протчаго»51 .
А в 1719 году искушенный дипломат стал подверстывать в официальные отчеты Юстиц-Коллегии прошения о погашении своих личных долгов и выкупе заложенных светлейшему князю вещей52. (Тем вернее партикулярные прошения попадут на стол государю).
В том же году подается следующее челобитье «о выкупе пожитков ево заложенных светлейшему князю»53. Последний был крепким орешком, и в 1721 году в Кабинет прибыло новое челобитье о тех же делах со светлейшим54.
В том же 1721 году прошения графа А.А. Матвеева приобрели материальную осязаемость в совершенно конкретной форме. Оказалось, что дипломат заимствовал не только у светлейшего, но и у иноземцев — под залог фамильного сервиза и алмазов55. Их-то, эти ценности, и должна была бы выкупить у заморского процентщика государева казна.
История с возмещением средств на выкуп ценностей у заимодавца имела развитие, этапы которого можно проследить по архивным документам Кабинета его величества. Настойчивость просителя привела к следующему удивительному результату.
Важные дипломатические документы доставлялись из Москвы зарубежным резидентам штатными курьерами Посольского приказа. Но самые главные депеши царя и боярина Ф.А. Головина привозили послам специальные доверенные курьеры Кабинета. Среди последних был князь Борис Мещерский.
В архивах Кабинета хранятся отчетные «Письма Кабинетного Курьера князя Бориса Мещерского писанные одно из Галандии, о врученных посланных с ним письмах в дороге графу Платону Мусину Пушкину, а потом из Гамбурга о взятом у купца Говерса господина графа Матвеева серебряном сервизе, измятом и переломаном с росписьми при том имеющимися». Выкупил-таки князь Мещерский фамильное серебро графа Матвеева у гамбургского процентщика «купца Говерса»56. Этот эпизод,однако, вызывает не малое удивление. Ведь по тем временам столь глубокий европейский «заезд» важного государева курьера должен был иметь, конечно, санкцию самого государя.
Архивы не сохранили детальной росписи расходов Матвеевым заемных сумм, поэтому мы остаемся в неведении, включали ли они, например, очень немалые затраты на оплату заказа портрета представителя державы в парижском ателье Гиацинта Риго.
Последовали прошения А.А. Матвеева и о награждениях в более вещественной форме: о передаче ему, Матвееву, в собственность некоторых интересных земель, а именно «о приморском месте и о копорской мызе после боярина Тихона Никитича Стрешнева» и «в Кексгольмском уезде Пигнарского погоста»57.
В обстановке царившей эйфории по случаю Ништадтского мира он даже челобитствовал о возвращении имений его отца, давным-давно забранных в казну. Последовала просьба к государю о передаче ему, Матвееву, «наследственной отца ево вотчины», когда-то, при другом царствовании, отписанной на государя56. Наконец, в 1723 году, в Кабинет поступило челобитье «графа Андрея Матвеева о награждении за бытность ево с малым жалованьем на посольствах для достроении дому ево на васильевском острову и вместо недоданных родительских и ево крестьян деревнями»57.
В 1724 году А.А. Матвеев сообщал о своей материальной нужде уже императрице Екатерине I. Впрочем, не в первый раз. В разделе архива Кабинета «Письма, прошения и другие бумаги к Екатерине I» находим:

«Андрея Матвеева, графа: а) 1714 г. О бедственном своем положении. ….......... с) 1721 г. о выполнении прежних ходатайств. …..... e) 1724 г. напоминание о своем бедном положении»58.

Оказывается, Матвеев несколько лет докучал не только царю, но и царице и, как видим, не без результатов.
В изложенной истории многолетних домогательств отставного дипломата самой удивительной кажется снисходительность, с которой монаршие особы терпели сию докуку.
Во всем огромном архиве Кабинета за рассматриваемый период просительная эпопея Матвеева, благодаря своей продолжительности и проявленной графом изобретательности, приобрела гипертрофированные очертания чуть ли не памятника эпохе.
Ее разнообразные перипетии, конечно, просочились за пределы канцелярии Кабинета, и бедственное положение экс-дипломата со вкусом обсуждалось в около-придворных кругах, к которым принадлежал, укажем еще раз, штатный придворный портретист Иван Никитин.
Вполне вероятно, однако, что мнение живописца о А.А. Матвееве сложилось не только под влияниям деклараций графа о тотальном обнищании, но и по личным впечатлениям от московской резиденции этого вельможи на Маросейке, (расположенной по соседству с домом графа Владиславича-Рагузинского, давнего покровителя живописца Ивана Никитина). При создании Никитиным гипотетического портрета Матвеева сеансы позирования происходили, скорее всего, именно на Маросейке, а не во временном московском обиталище художника.
Европеизированный А.А. Матвеев держал открытый дом, раз туда был приглашен такой скромный иноземный персонаж, как голштинец, камер-юнкер Бергхольц. Тот, посетивший роскошную резиденцию графа Священной Римской империи А.А. Матвеева, отметил это событие следующей записью в дневнике:
«Граф Матвеев и дочь его, Румянцева, провели нас в залу, где должны были танцевать. Она необыкновенно хороша, украшена разными любопытными картинами и притом очень велика. Между многими редкими и замечательными картинами граф показывал нам портреты умершей жены своей, которая в молодости слыла совершенною красавицею... .В середине залы висела превосходная люстра, на которой было зажжено по крайней мере 20 толстых свечей, дававших, вместе с другими свечами, расставленными пирамидально на нижних окнах, большой свет»59.
Резонно допустить, что Иван Никитин, находясь в описанных стенах московского домовладения сенатора и губернатора, начинал испытывать некоторые сомнения в легендарных затруднениях потенциального заказчика портрета.
Иван Никитин писал выдающихся людей своего времени. Портретист для даже самой малокультурной и величественной персоны петровского времени — не конюх и не дворник. Он — всегда и везде интимный собеседник. И ему было бы разумно понравиться. Поэтому у Ивана Никитина существовали, несомненно, свои источники информации в разных кругах, в том числе в высоких государственных сферах.
В качестве примера упомянем еще раз «иллирийского» графа Савву Лукича Владиславича-Рагузинского. То был в высшей степени информированный человек, в ряде дел куда осведомленнее даже Кабинет-секретаря царя. Этот конфидент самого Петра I, по заверении шестилетней командировки в Европу, в 1722 году спешил в Москву. Прибыл он туда, конечно, с ворохом не только политических европейских новостей во всей их подоплеке, но и около-дипломатических пересудов. В них, конечно, далеко не все языки были лояльны российскому дипломату А.А. Матвееву.
Ну, а граф В.Л. Владиславич-Рагузинский был, как помним, давним и добрым покровителем живописца Ивана Никитина, причем их отношения имели весьма доверительный характер60.
Сказанное побуждает предполагать значительно большую осведомленность придворного живописца Ивана Никитина, чем среднего столичного или московского обывателя.
Существовала и особая сторона в отношении художника Никитина к отставному дипломату Матвееву. Оно не могло не зависеть от воспоминаний живописца 1698-1704-х годов, минувших дней его амстердамской юности.
Резиденция русского посла Матвеева находилась в Гааге, недалекой от Амстердама, и деятельность самого резидента не могла не быть в 1698-1704 годах предметом самого живого любопытства русских учеников в Голландии. Интерес этот носил, скорее всего, вполне прагматический характер, с естественными надеждами молодых людей на материальную поддержку на чужбине полномочного представителя родной державы.
А они в ней остро нуждались, прежде всего, для оплаты своих здешних учителей. На задержку положенного вознаграждения жаловался, в частности, амстердамский наставник И.Ф. Копиевский, который, по поручению Петра I, давал русским ученикам общеобразовательные уроки61. О серьезности проблемы повествует, например, из ряда вон выходящая история хищения у упомянутого эрудита целых 4 (четырех) глобусов двумя представителями «изящных фамилий», кн. Осипом Ивановичем Щербатовым и Семеном Андреевичем Салтыковом. По всей вероятности, - с целью обращения учебных пособий, особо ценных по тем временам, в денежные средства на пропитание.
В голове живописца Ивана Никитина, всматривающегося в лицо сидящей перед ним модели, конечно, еще живы давние воспоминания о русском после в Голландии А.А. Матвееве. Должен был он помнить и тяжелую историю исхода русских учеников из Амстердама в середине 1704 года, под водительством К. Крюйса, поскольку и сам юный тогда живописец, по все вероятности, участвовал в той массовой ретираде. Именно с этой «откатной» волной возмужавший Иван Никитин, после шестилетнего взросления в Европе, получил, наконец, возможность вернуться в Россию. Остановимся чуть подробнее на этой запоминающейся истории.
Осенью 1702 года на голландском корабле вернулся на время в Амстердам вице-адмирал Корнелиус (Корнелий Иванович ) Крюйс, успевший послужить в России. Первой его заботой было размещение 150 русских юношей на нидерландских военных кораблях для практического обучения морскому делу. В Голландии они оказались в тяжелейшем положении - без устройства к делу и с мизерными средствами на кормление. В то военное время К.Крюйсу удалось отправить недорослей на родину только летом 1704 года62.
А пока бездействовавшие в Амстердаме русские юноши не могли не рассуждать о богатом выезде российского посла А.А. Матвеева, об ассамблеях, карточных игрищах и шумных обедах в его роскошной резиденции - и не судачить о несметном богатстве посла, отпрыска древнего боярского рода. Они, конечно, переводили прижимистость Посольского Приказа на счет личных качеств посла, который , как мы видели, не имел средств для должной поддержки юных соотечественников. Поэтому среди юнцов за послом вполне могло закрепиться какое-то заглазное, мало почетное прозвище, вроде «сквалыги».
Как известно, яркие образы юности надолго застревают в мозгу человека, рождая стойкие предубеждения.
Завершив преамбулу, по необходимости пространную, мы переходим к главному вопросу — к гипотезе о существовании портрета А.А. Матвеева, написанном Иваном Никитиным.
Дипломатическое служение графа А.А. Матвеева в Европе (по 1716 год) и длительная итальянская стажировка Ивана Никитина (по весну 1720 года) делали невозможной их повторную, после далеких голландских лет, встречу в России - вплоть до 1720-х годов. С учетом большой разницы в возрасте, а также дистанции между этими двумя людьми на иерархической и сословной лестнице, наиболее вероятна из повторная встреча именно в 1722 году, в Москве, где знать и служивые разгоняли множественными визитами скуку бесплодного ожидания.

Перемещаясь в этот период, учтем давность знакомства отставного теперь дипломата со ставшим известным придворным живописцем Иваном Никитиным, которому очевидным образом благоволил сам император Петр Великий. В этих условиях «европейский» заказ праздному придворному портретисту на изображение вельможи представляется естественным и логичным. Будем считать, что заказ портрета Никитину действительно состоялся в начале 1720-х годов, при описанных - или подобных - обстоятельствах.
К моменту начала сеансов позирования воспоминания Ивана Никитина о российском дипломате А.А. Матвееве должны были, повторим, восходить к Голландии, к 1704 году, то есть к образу посла на портрете, созданному в парижском ателье Г. Риго (ил. 11). В свое время эта работа не могла не произвести сильнейшего впечатления на живописца Ивана Никитина. В 1715 году, когда этот портрет прибыл в Россию, Иван Никитин, готовившийся в ту пору к стажировке в Италии, имел и практическую возможность и, несомненно, горячее желание изучить работу прославленного французского мэтра - в доме еще отсутствовавшего тогда А.А. Матвеева63.
В фондах Эрмитажа хранится другой портрет портрет графа Андрея Артамоновича Матвеева (ил. 12).

Ил. 11. Портрет графа А.А. Матвеева. Эрмитаж

                                                 Ил. 12. Портрет графа А.А. Матвеева. Эрмитаж

В этом месте мы выдвигаем гипотезу о том, что эта работа и есть искомый нами портрет А.А. Матвеева, созданный Иваном Никитиным в начале 1720-х годов.
Нет оснований сомневаться в идентичности личности изображенного. Судя по его возрасту, работа вполне могла быть выполнена в 1722 году, во время «московского раунда» двора и знати. Раз так, у нас появляется начальное основание для выдвижения гипотезы об авторстве Никитина данного эрмитажного, не подписного, портрета А.А. Матвеева, числящегося в музее работой неизвестного художника.
В русле нашей методики, для обоснования гипотезы об авторстве Ивана Никитина достаточно показать в картине наличие «второго сюжета». Конкретнее, - выявить на полотне «маркер Никитина», открывающий дверь во второй, настоящий, сюжет. Обнаружение на полотне образа графа, каким его должен был видеть именно Иван Никитин, превратит нашу гипотезу о его авторстве в безусловную атрибуцию.
Расположим мысленно рядом портреты: парижский 1706 года и, предположительно, московский 1722 года (ил.13).

Ил. 12. Парижский и «московский» портреты А.А. Матвеева

                                     Ил. 13. Парижский и «московский» портреты А.А. Матвеева

Возрастные отличия изображенных очевидны. Но еще более разнятся настроения персоны: нарочито мажорное у первого образа и философски печальное, как от многие знания, у второго. Как будто в полтора десятилетия уложилась вся данная человеческая жизнь.
В чем, собственно, причина столь разительной трансформации? Ведь внешне к 1722 году граф А.А. Матвеев достиг высшей точки своей карьеры и, что еще важнее, заслужил, как кажется, уважение и благорасположение государя.
Вглядываясь повнимательнее в профессионально бесстрастное лицо дипломата, мы не можем не увидеть в его глазах скрываемую грусть. Подобную той, что мы отмечали на практически современном ему портрете канцлера Г.И. Головкина (ил. 14)64.

Ил. 13. Портреты Г.И. Головкина (ГТГ) и А.А. Матвеева (ГЭ)

                                 Ил. 14. Портреты Г.И. Головкина (ГТГ) и А.А. Матвеева (ГЭ)

Что заставило Ивана Никитина вот так увидеть душу А.А. Матвеева, состарившегося уже человека, и такой запечатлеть ее суть в своей сумрачной работе? Видимо, были какие-то факты, какие-то неафишируемые скорбные события в жизни сиятельного графа, отблеск которых уловил художник в его глазах.
Увы, как мы видели, на самом деле блистательного дипломата, отпрыска древнего и богатого рода, столь преданно и с достоинством защищавшего образ и репутацию новой европейской великой державы, за фасадом пышной посольской резиденции преследовал призрак самого унизительного безденежья65.
Именно в фокусе этого, первого российского, представительства за рубежом концентрированно сошлись прискорбные последствия вынужденной прижимистости, а прямо говоря, скаредности царя в расходах денег государственной казны. Достаточно указать на тот факт, что прибывшему чрезвычайным и полномочным послом в Голландию А.А. Матвееву на год, на все представительство, на кормления посольского штата и угощения коллег послов, местных визитеров, на годовую аренду резиденции и пр., и пр., было отпущено всего 2000 червонных. .

Вот что доносил посол А.А. Матвеев в Москву из Голландии своему прямому начальнику боярину Федору Головину:

«Жить мне здесь очень трудно... . … Ныне до того дошло, что разве платье с себя продать и последнее, что имею.... .Толко мне есть стало нечего, уж с 400 патакунов занял у голанца, тем живу, которой стоит по 3 франков и по 17 копеек. Ныне писал с слезами к господину Бранту о 5000 гулденах в займ до Государева жалованья. Естли он меня не ссудит, последнее платье с себя принужден будут продать…»66.

А из каких средств нужно было, например, оплачивать ученичество живописи в Голландии, в 1700-1701 годах, молодого Михаила Аврамова, секретаря посла? На какие деньги одеть-обуть посольских по европейской моде? Завести пристойный посольский выезд?
Посол, тогда не имевший еще титула графа, крупно доплачивал из своего кармана. Пока в нем еще водились деньги. А затем не стеснялся, как мы видели, закладывать свои фамильные ценности.
Через несколько лет, в бытность А.А. Матвеева в Англии, случился упоминавшийся выше инцидент с арестом и избиением российского посланника. Арест был вызван, напомним, требованием кредитора, у которого лопнуло терпение. И за какую же взятую сумму не мог расплатиться российский посланник? 50 фунтов стерлингов.
Для столь гордого человека древних боярских кровей все эти многолетние унижения, финансовые передряги, не могли не вызывать тяжелую душевную травму, отравляющую повседневную жизнь дипломата. Не менее унизительными должны были быть для графа, как кажется, его многократные челобитные уже в России. С его точки зрения, - не с просьбами о денежных вспомоществованиях, а о закрытии долгов перед ним беспамятной казны.
Но к 1722 году главные денежные неприятности были, конечно, далеко позади. Граф А.А. Матвеев был снова состоятельным, поскольку пребывал при прибыльных должностях. Имел богатый дом на Маросейке с многими картинами, едва ли не самую большую по тем временам библиотеку.
Но можно представить себе, сколько накопившейся горечи и грусти пряталось в глубине души старого дипломата. Поэтому настоящим А.А. Матвеевым к 1722 году был не слегка постаревший весельчак, которого изображал не слишком проницательный парижский портретист, а тот, который смотрит на нас - «вторым сюжетом» - с эрмитажного портрета (ил. 12).
То, что мы верно прочитываем этот сюжет, доказывает материальный «маркер Никитина». Он присутствует в виде элемента, которому категорически не место на мемориальном портрете богатейшего в то время вельможи. Мы имеем в виду красноречивую деталь одеяния — блеклые следы позументов — спереди, на кафтане изображенного, (из ткани, кстати сказать, еще более усталой, чем на портрете скупого канцлера Г.И. Головкина, ил. 14). При внимательном рассмотрении становится ясно, что эти тусклые желтоватые образы суть на самом деле символы — как бы следы от споротых золотых позументов, отданных в заклад голландскому старику-заимодавцу.
Но мы обязаны указать на еще одно, как будто близкое, но совершенно иное истолкование «второго сюжета» портрета, не лестное для А.А. Матвеева. Оно объяснит не только намек на золото в залоге, но и изображение сиятельного графа, представшего перед зрителем в одеянии мещанина скромного достатка, какого-нибудь приказного подьячего или писаря на жалованьи.
При подобном толковании «второго сюжета» портрета А.А. Матвеева восприятие изображения, как образа вельможи в стесненных обстоятельствах, обращается в обобщенное изображение природного скупца.
Действительно, при сравнении портретов А.А. Матвеева и канцлера Г.И. Головкина (ил. 13) возникает впечатление некоторой общности идей художника. Отметим попутно, что С.О. Андросов относит портрет канцлера к первой половине 1720 -х годов, то есть ко времени того же «московского сидения» живописца Никитина67.
В последней своей книге автор этих строк раскрыл «второй сюжет» парадного портрета канцлера российской империи. Он — не о славном сподвижнике Петра Великого, не о свершенных им державных делах, а о лицемерной показной «бережливости» канцлера в частной жизни. Той, о которой сплетничал весь тогдашний Петербург. Суть пересудов емко изобразил в своем дневнике все тот же камер-юнкер, голштинец Берхгольц, собиравший сплетни по всему Петербургу. В опубликованном «Дневнике» Берхгольца есть вот такие строки о канцлере:
«Головкин — высокий, очень худой человек, одевающийся как можно хуже, почти как лицо низшего сословия; он чаще всего носит старый костюм серого цвета».

Главным украшением его дворца, отмечает Берхгольц, был висевший на стене «огромный светло-русый парик», который скупердяй канцлер надевал только по праздникам. Поведав об этом частном факте, голштинец перешел к обобщениям:

«Можно бы ещё много рассказать про его скаредность и, если он не превосходит «Скупца» из французской комедии, то во всяком случае может с ним сравниться».

Мы показали, что, по всей видимости, выставлявшаяся на показ скупость Г.И. Головкина имела назначением внушить населению, что объявившееся огромное богатство канцлера, в домах и землях, имело источником как раз похвальную и поучительную бережливость государственного мужа. Этот «второй сюжет» раскрыт на портрете канцлера через потертый и заношенный отворот парадного кафтана и смятой голубой ленте высшего ордена империи68.
Но и на том портрете Никитин угадал притаившуюся в глазах министра искреннюю печаль и обиду - на неблагодарных соотечественников и их злые языки.
Переводя взгляд на портрет А.А. Матвеева (ил. 13), замечаем, что скрытый сюжет обеих работ почти идентичен. Он не о государственных свершениях мужей, а о доминирующем качестве их личностей- болезненном скупердяйстве. Народная молва особенно охотно и радостно отмечает этот библейский недостаток в характере богатеев.
Но нечто в глазах изображенного на портрете А.А. Матвеева не позволяет ограничиться такой тривиальной трактовкой. Переходя от парижского портрета с его жизнерадостным, лукавым и упитанным образом к опавшему, осунувшемуся лицу на эрмитажном холсте (ил. 12), вдруг ощущаешь какую-то жалостливую нотку в отношении живописца к сидящему перед ним постаревшему человеку на закате его жизни. Приходит понимание того, что в портрете графа А.А. Матвеева живописец выступает в печальном сочувствии служилому человеку, разоренному неблагодарностью державы. (Да и портрет Г.И. Головкина тоже не об анекдотической скупости канцлера, а об изощренном лицемерии и лицедействе с подспудной каверзой живописца на тему о палатах каменных и трудах праведных).

Но в нашей реконструкции жизни и личности Матвеева не было фактов, которые могли бы оправдать рождение волны симпатии к постаревшему государственному деятелю. Остается предполагать , что сказалось человеческое сочувствие живописца к несчастному отцу.

Его дочь Мария Андреевна69 оставила свой след в русской истории не только как мать полководца Румянцева — Задунайского, родившегося 4 января 1725 года. По слухам, - от императора Петра Великого.

В этом месте мы воспользуемся своим преимуществом перед историками, смело погрузившись в нечистую атмосферу слухов и сплетен, окружавших с 1720 года графиню Марию и, естественно, ее отца. Ее полнее всего доносит до нас Большая биографическая энциклопедия.

«Пётр І не только имел большое расположение к М.А. Матвеевой, но и ревновал её к другим до того, что однажды даже наказал ее собственноручно за слишком смелое обращение с кем-то другим и пригрозил ей, что выдаст её замуж за человека, который сумеет держать её в строгости и не позволит ей иметь любовников, кроме него одного».

То, о чем громко шептались в те годы, записал великий князь Николай Михайлович: «Она занимала первое место среди любовниц великого императора, он любил Марию Андреевну до конца жизни и даже ревновал её, что случалось с ним нечасто. Желая, чтобы кто-нибудь держал юную графиню “в ежовых рукавицах”, государь выдал 19-летнюю Матвееву за своего любимого денщика Александра Ивановича Румянцева…».

Как относился ко всей этой многолетней истории отец героини, нам неизвестно, да и не столь интересно. Он, кстати сказать, был автором «Дневника неофициальной миссии ко французскому двору», где писал, в частности, «о метрессах, или любовницах королевских». Но его собственное положение отца метрессы не могло не вызывать сочувствие порядочных людей. К последним, в чем мы абсолютно уверены, относился и художник Иван Никитич Никитин.

На этой стадии мы должны по иному осмыслить изображение на «московском» портрете Матвеева (ил. 12). В сравнении с «парижским» портретом (ил. 11) впечатляет разница в осанке изображенного (ил. 12). Как будто из постаревшего дипломата выпустили весь воздух. Теперь в нем нет и намека на былой кураж. Тело как-то осело, лицо потускнело, его дородность сменилась одутловатостью. Оно чуть плаксиво, в глазу уже проступила слеза, и вот — вот задрожит подбородок от жалости к себе. Такое тело логично сочетается с убогим одеянием, почти лишенным намека на золотого тельца.

Но, в отличие от портрета Г.Ф. Долгорукого (ил. 8), мы не ощущаем в пасмурном изображении Матвеева (ил. 12) ни сатирического настроя работающего живописца, ни даже боевитой никитинской иронии. Его отношение к изображаемому — скорее жалостливое, в чем-то сочувственное, с налетом чуть брезгливой снисходительности.

Вот таким увидел Никитин графа Матвеева, артистично и безбоязненно докучавшего императору Петру I и императрице Екатерине I.

Когда в начале января 1725 года по Петербургу разнеслась волнующая весть о внезапном полегчании в смертельной болезни Петра Великого, Иван Никитин мог объяснять себе этот просвет духоподъемной вестью, полученной государем о рождении мальчика у Марии Андреевны Румянцевой. А когда в июне 1727 года, вскоре после кончины Екатерины I, был поспешно отставлен граф А.А. Матвеев, Иван Никитин, возможно, понятливо усмехнулся, оценив как простой предлог тот казус с повешенным канцеляристом.

Только теперь перед нами проступили контуры подлинного сюжета в портрете-картине с изображением А.А. Матвеева. И этот сумрачный образ из глухих эрмитажных запасников превратился в яркий шедевр художника Ивана Никитича Никитина.


                                                    Портрет многолетнего узника

В последнем разделе настоящей публикации поставим себе очередную труднодостижимую цель. Она заключается в попытке вернуть Никитину еще один «заурядный» и, по сути, бесхозный портрет из музейных запасников. Более того, мы намерены доказательно распознать в этой вещи очередной шедевр Ивана Никитина. Речь пойдет о портрете князя Ивана Юрьевича Трубецкого в Третьяковской галерее (ил. 15).

Ил. 14. Портрет И.Ю. Трубецкого. ГТГ

                                                  Ил. 15. Портрет И.Ю. Трубецкого. ГТГ

Работа привлекла наше внимание по нескольким причинам. Во-первых, согласно известному провенансу, изначально картина приписывалась кисти именно Ивана Никитина, а затем такая атрибуция была отвергнута специалистами; во-вторых, в надписи на обороте холста есть любопытная деталь, притягивающая внимание; в третьих, тот же провенанс портрета убеждает в достоверности идентификации личности изображенного; и, в четвертых, в работе есть особенности, загадочно неуместные на парадном портрете столь заметной исторической фигуры.
Трудность достижения указанных целей состоит не в отсутствии связанного с портретом текстового документа, а, напротив, с его наличием. Он, этот текст, не упоминая имя Никитина, прямо запрещает именно его авторство. Следовательно, нам предстоит указанный «документ» опровергнуть.
Мы уже встречались с ситуацией, когда текстовый документ содержит заведомо ложные сведения , передающие работу Никитина другому художнику. Имеется ввиду, конечно, так называемый «Автопортрет с женой» в ГРМ и ложные сведения о нем В.А. Матвеева, сына живописца Андрея Матвеева, в письме президенту ИАХ. В нем Василий Андреевич объявляет своего отца автором упомянутого двойного портрета.
Но при известной доле снисходительности сию мистификацию можно было бы объяснить неведением, особым отцелюбием или простотой совсем престарелого человека. В случае же портрета И.Ю. Трубецкого текст «документа» находится на обороте данного холста. Это старинная надпись, чья архаика веден нас в первую треть XVIII века. Как увидим, надпись следует оценивать как прямую , преднамеренную, но объяснимую попытку уничтожить саму возможность авторства опального Ивана Никитина.
Но начать следует с необходимого - в качестве отправной точки — изложения «официальной позиции» музейного сообщества наших дней в отношении этой вещи. Ее полностью охватывают две следующие цитаты.
Из Альманаха 2015 года, изданного ГРМ к выставке в Михайловском замке «Петр I. Время и окружение»70:

«Неизвестный художник. Швеция ? 1703. … Пост. В 1938, приобр. У О.П. Ярославцевой, Ленинград; ранее — собрание князей Н.С. и П.С. Трубецких. ГТГ. Портрет был приобретен как работа И.Н. Никитина.
По предположению сотрудников Национального музея в Стокгольме может быть приписан кисти шведского художника Д. фон Крата (1655-1724) или одного из его учеников, например, Л. фон Бреда (1676-1752) (Л.М.)».

Но самая существенная информация содержится в тексте Каталога самой Третьяковской галереи 1984 года:
«...На обороте холста надпись: Князя Ивана Юрьевича Трубецкова А 1703: Генваря въ Г. ».
Именно надпись на обороте холста определила «официальную» датировку картины - 1703 годом. Превратности Северной войны привели князя Трубецкого в шведский полон, который длился с 1700 года, ни много, ни мало — целых 18 лет. Поэтому дата, указанная в позднейшей надписи на обороте хоста, (неизвестной руки и времени): «... А 1703: Генваря...» прямо ведет к шведским берегам71.

Эта дата исключает саму возможность авторства Ивана Никитина, да и саму Россию как место создания портрета.

Если, конечно, поверить в то, что она отражает подлинный факт, а не чье- то позднейшее предположение, занесенное на оборот холста ( на путях бытования портрета длиной в триста лет).

Ссылка в Альманахе ГРМ на позицию по портрету шведских коллег представляет собой простое воспроизведение текста из Каталога ГТГ 1984 года. Из него видно, что шведские музейщики в своей осторожной, до крайности расплывчатой, формулировке проявили подлинно научную осмотрительность. Потому что Стокгольм - не Париж, и в 1703 году в шведской столице, как кажется, только названные шведами лица и могли бы написать приличный портрет72. Вклад Альманаха ГРМ в сообщение Каталога ГТГ состоял в том, что к описанию работы в Каталоге ГТГ было добавлено указание предполагаемого места создания вещи, правда, с нелогичным здесь знаком вопроса : «Швеция (?)». Собственно, презумпция правдивости надписи на обороте холста не оставляла специалистам выбора: доподлинно было известно, что в 1703 году князь Иван Юрьевич томился именно в шведском, а не в каком ином, плену.

В той позднейшей надписи — кириллицей - на обороте холста ощущается определенная неуверенность ее создателя. Записав даже месяц творения, он воздержался от указания имени его европейского автора. Ведь шведский живописец, в отличие от россиянина тех времен, оставил бы на холсте сигнатуру своего имени. (Кто и зачем ее мог бы уничтожить?). Следовательно, не авторская подпись на холсте лежит в основе сообщения на его обороте, а собственные соображения анонима. Какие же?

Мы уже встречали в своих исследованиях вводящую в заблуждение надпись на обороте холстов - парных портретов супругов И.А. и А.П. Голицыных. Она отдавала Андрею Матвееву авторство не только мужского, но и женского портрета. Здесь удивляет не намеренность фальсификации в надписи на обороте женского портрета. Ее создатель преследовал, конечно, понятную цель самозащиты, подвигающую открещиваться от любых опасных контактов с опальным живописцем Никитиным.
Удивляют специалисты, принявшие и в том случае на веру подобный «документ», хотя достаточно было бы и беглого взгляда на якобы парные картины, чтобы распознать ошибочность надписи на обороте женского портрета. Ведь очевидно, что создать беспомощный мужской портрет и выдающееся произведение живописи — изображение княгини А.П. Голицыной - никак не мог один и тот же художник, да еще в рамках единого заказа73.
Недостоверность текстов на обороте портрета А.П. Голицыной и обсуждаемого изображения И.Ю. Трубецкого имеет, по нашему мнению, одинаковую причину, относящуюся отнюдь не к вопросу об авторстве, а определявшуюся инстинктом самосохранения первых владельцев упомянутых портретов. Они жили и (выживали, в отличие, например, от Долгоруких,) в 1730-е годы, в тяжкое и чрезвычайно опасное аннинское время.
В этом месте в очередной раз следует напомнить об уникальной биографии Ивана Никитина. Он не только был пионером в европейском ученичестве живописи, но и первенствует среди русских художников по обвинению в государственном преступлении.
За ним последовало пятилетнее заключение в Петропавловскую крепость, пытки, истязание кнутом, ссылка в Сибирь, навечно. И действительно, Ивану Никитину не суждено было из нее вернуться. А во времена Анны Иоанновны быть даже в безобидном сношении с фигурантами дела Родышевского влекло реальный риск оказаться в него вовлеченным — усердием мстительного и беспощадного Феофана Прокоповича.
Для подтверждения сказанного достаточно сослаться на незавидную судьбу А.В. Макарова, бывшего Кабинет-секретаря Петра Великого74. Но он принадлежал все-таки к верхам российского государства. А воцарившуюся в то время атмосферу в низах позволяет ощутить естественный поступок приходского священника, поспешившего донести в Тайную канцелярию на простака прихожанина, открывшего на исповеди свой сон, в котором ему явилась сама Анна Иоанновна, ну, не во всем ее императорского величества великолепии.
Да и многие десятилетия спустя мало кому хотелось бы иметь на стене парадной залы портрет прославленного предка работы художника со столь темным пятном в биографии.
Вот в этом клейме государственного преступника, обвиненного, по сути, в тяжком на Руси деянии — недонесении о государственном преступлении, и зиждется одна из главных причин столь быстрой утраты связи многих картин с именем Ивана Никитина.
В результате лишь ничтожно малое число из все-таки сохранившихся до наших дней вещей Ивана Никитина считаются сегодня безусловными работами этого живописца.
Вернемся к портрету И.Ю. Трубецкого. Любопытно отметить, что не только автор этих строк изначально испытывал сомнения в достоверности датировки вещи 1703 годом, сделанной в надписи на обороте холста. Портрет, судя по всему, оставался десятилетиями во владении рода Трубецких. В череде потомков князя Ивана знали о лживости надписи на обороте холста, коли все-таки числили его за живописцем Иваном Никитиным. Должно быть, сомневались и специалисты Русского музея. Иначе трудно истолковать решение составителей Альманаха ГРМ 2015 года, снабдившие, как мы видели, знаком вопроса Швецию как страну создания портрета.

(Продолжение текста на следующей странице сайта).

..................................................................

© В.П.Головков, 19 июля 2020 года.

 

Яндекс.Метрика
В.П. Головков © 2014