Живописец Иван Никитин
Сайт историка искусства
Головкова Владимира Павловича
ДОКУМЕНТЫ
ИЛЛЮСТРАЦИИ
КОНТАКТЫ

                                                    Глава 3. Савва Рагузинский и Иван Никитин

Биографы Ивана Никитина не обнаруживали реальной связи между именами живописца и Саввы Рагузинского. Причина тому проста —не опубликованони одного архивного документа, объединяющего эти два имени. Тем не менее, автор в своих предыдущих книгах показывал неизбежность не просто знакомства, а тесного сотрудничества в сфере искусства этих людей в Венеции в 1716–717 годах, до отъезда Никитина во Флоренцию. Новым и принципиально важным фактором стала наша идентификация лица, изображенного на подписном "Портрете казака в красном" как Михаила Милорадовича, героя борьбы с турками в Черногории. Он датирован Никитиным 1715 годом, то есть был написан до его отъезда на стажировку в Италию. Выше мы показали, что заказать этот портрет Никитину в тех конкретных условиях мог только Савва Рагузинский.

Более раннее, чем предполагалось, знакомство серба с живописцем в переломный для Никитина период повлекло за собой предположение о куда более существенном переплетении судеб этих двух выдающихся людей. Оно могло и, как мы собираемся показать, действительно оставило глубокий след в творческом наследии живописца Ивана Никитина.

Существовал мотив, весьма чувствительный для Ивана Никитина, делавший его общение со столь доброжелательной и чрезвычайно влиятельной личностью, как Савва Рагузинский, не только полезным и плодотворным, но и просто приятным. В предыдущих работах автора отмечалась конфликтность Ивана Никитина в общении с влиятельными и начальствующими лицами, такими, как глава Канцелярии от строений генерал У. А. Сенявин, считавший дерзкими претензии этого живописца на некий особый статус. Возникал разрушительный для личности Никитина и его карьеры дисбаланс между высокой самооценкой живописца и готовностью окружающей среды с ней согласиться. Эта самооценка должна была восприниматься окружением как чрезмерная, незаслуженная, а потому и жестко отвергаться. Что и происходило. Причины тому крылись: в новизне светской живописи для русских людей петровской эпохи, в отсутствии длительной традиции её понимания и признания, в сохранявшемся восприятии даже крупного художника как обычного мастерового.

Зато Рагузинский, вельможный, богатейший, православный, европеец по рождению и воспитанию, в тот период был, пожалуй, единственнымвРоссии, кто в силу своей подготовленности и отсутствия сословных предубеждений мог разглядеть выдающийся и необычный талант Ивана Никитина. И воздавать должное его личности.

Переходя к аргументации тезиса о раннем знакомстве Никитина и Рагузинского, отметим, что прямых архивных документов в пользу выдвинутой гипотезы не существует, иначе эти факты были бы давно известны. Поэтому ее доказательство мы будем в очередной раз выводить из суммы косвенных документальных свидетельств, связанных между собой. Их многочисленность и взаимозависимость должны быть такими, чтобы вероятность альтернативы тезису о глубоком влиянии Рагузинского на жизнь Никитина была бы пренебрежимо малой.

В этом и состоит суть общего метода наших исследований. Согласно его логике в очередной раз начинать следует с детальной реконструкции исторического контекста события и личностей его участников.

                                                                    3.1. Делец гнезда Петрова

Этот человек родился в Европе, получил там фундаментальное по тем временам, классическое образование. Он владел латынью и греческим, а родным для него, вероятно, был итальянский язык. Он, этот "слуга Царскаго Пресветлаго Величества, надворный советник, Римский кавалер и Иллирический шляяхтич", как он себя представлял, интересовался изобразительным искусством и, по всей видимости, разбирался в нем. Был близок к царю Петру Великому, который высоко ценил его познания, русофильство, выдающиеся дипломатические способности, изворотливость разведчика и цепкость практической хватки. Мы имеем ввиду, конечно, герцеговинского серба, "иллирийского графа" Саву Лукича Владиславича (1669–738), в России именовавшего себя графом Саввой Рагузинским (ил. 32).

Ил. 32. Памятник Рагузинскому в Шлиссельбурге

                                                                  Ил. 32. Памятник Рагузинскому в Шлиссельбурге.

При обсуждении никитинского портрета "казака в красном"  выявились веские основания полагать, что, во?первых, его знакомство с нашим живописцем состоялось гораздо раньше итальянской стажировки Никитина, и, во?вторых, покровительство сербского графа могло приводить к получению Никитиным заказов на портреты, в результате которых рождались замечательные вещи. Как мы покажем, не случись встреча этих двух людей, не было бы в русской живописи и портрета "напольного гетмана".

Фигура Рагузинского с точки зрения вклада в державные дела была несопоставимо весомее, поэтому его биография куда лучше документирована, чем жизнеописание Никитина. На такой базе созданы солидные труды о Рагузинском. Наиболее объемными из них являются работы известного историка петровского времени проф. Н.И. Павленко1 и И. И. Лещиловской, на которые мы будем опираться. Но отнюдь не исключительно. Поскольку для нас изучение биографии и черт личности Рагузинского является не целью, а лишь средством, мы будем интересоваться прежде всего теми фактами, которые имеют отношение, пусть опосредствованное, к фигуре живописца Ивана Никитина. Поэтому нам будут важны и такие как будто мелкие детали, содержащиеся в архивных материалах, которые, вероятно, не были интересны авторам обзорных работ историков2. Их нам пришлось находить самостоятельно.

Есть и еще одно соображение, диктующее необходимость дополнительного изучения фигуры Рагузинского. Нам надлежит увидеть этот исторический персонаж глазами его, а не наших с вами, современников. Сегодня еще живет и довлеет давняя тенденция к облагораживанию некоторых исторических личностей, к наращиванию прогрессивности их роли в отечественной истории.

В результате безжалостно искажается облик человека, жившего в той очень далекой от нас эпохе, делая его описания бесполезными для наших исследований. По этой-то причине нам пришлось в первой главе восстанавливать детали биографии Б. П. Шереметева, чтобы правильно прочесть его мрачноватый портрет на гравюре Никитина —Шхонебека.

Если обратиться к трудам историков, то на их страницах возникает образ Рагузинского как, во?первых, борца за свободу угнетенных турками сербов, во?вторых, ловкого дипломата и разведчика, посчитавшего русские национальные интересы своими, и, в?третьих, талантливого предпринимателя. Автор этих строк в целом согласится с данными оценками, если к ним добавить очень важный в те времена аспект в характеристике серба —скрепу единства с русскими в вере православной. И склонность реального Рагузинского к смелым и рискованным авантюрам, увы, с преобладанием пошлого материального интереса.

Ниже мы рассмотрим только некоторые моменты в биографии Рагузинского, имеющие связь с нашей темой: его взаимоотношения с царем Петром I, роль в русско-турецких делах 1711–715 годов, коммерческую деятельность в Малороссии, участие в становлении суконного дела в России, и, наконец, детали усадебного обустройства серба в Москве. Такая выборка эпизодов биографии Рагузинского останется эклектичной до тех пор, пока мы их не свяжем именем живописца Ивана Никитина и его произведениями.

Маршрут жизненного пути Савы Лукича Влавиславича, начавшегося в маленькой древней Рагузе (Дубровник), пролег в Венецию, затем в Стамбул, на Украину, в Москву, Петербург, Сибирь, Китай и завершился кончиной в преклонном возрасте на мызе Матокса в Петербургской губернии в 1738 году. Воистину, он был отважным землепроходцем.

Современники запечатлели образ этого "иллирийского шляхтича" во время его первого приезда в Россию из Константинополя в 1702 году. В начале ноября того года недалеко от Азова бросил якорь торговый корабль. Согласно описаниям, сошедший на берег кавалер имел привлекательную внешность: большие темные глаза, крупный орлиный нос, красиво очерченный губы, маленькие холеные усы. А вот каким его увидел азовский воевода Ловчиков, прикованный параличом к постели: "средних лет статный мужчина с приветливой улыбкой. Внешний вид приезжего —тонкие черты лица, украшенного роскошными усами и копной вьющихся волос на голове, энергичный рот и выразительные глаза, излучавшие доброжелательность, изысканные манеры —располагал к себе собеседника3.

Этому описанию хорошо соответствует известный литографический портрет Рагузинского по рисунку на камне П. Андреева (ил. 33).

Ил. 33. Литография по рисунку  П. Андреева

                                                                     Ил. 33. Литография по рисунку П. Андреева.

 

Перед нами воистину "иллирийский граф", знатная персона в изящном одеянии. Прихотливые локоны собственных волос, холеное лицо. И смелый, твердый, умный взгляд волевого авантюриста высокого полета, устремленный в неведомые дали. Но переведем взгляд на добродушный шарж его современника, венецианца Антона Марии Дзанетти (Ил. 34)4.

Ил. 34. Шарж М. Дзанетти

                                                                                       Ил. 34. Шарж М. Дзанетти.

Мы видим облик добродушного, открытого в своей простоватости человека, с которым приятно хотя бы просто поздороваться. Но это все тот же "граф Сава".  Он был многолик настолько, что умел находить общий язык с самыми разными людьми. С российским императором, китайским богдыханом, венецианским дожем, османским пашой, черногорскими героями битв с янычарами, римским кардиналом Оттобони, иерусалимским православным патриархом Досифеем II Нотаром, боярином Ф. А. Головиным, гетманами Мазепой и Скоропадским, производителями сукон и горилки, купцами —выкрестами. Наконец, с венецианскими скульпторами и живописцами.

Целенаправленно, а порой и случайно, он обогащал нашу культуру. Без его вмешательства (через своего приятеля кардинала Оттобони) не располагал бы Эрмитаж античной "Венерой Таврической". Не факт, что без его участия добрался бы в то бурное время до Московии Ибрагим Ганнибал, (о чем страшно даже подумать). Не факт, что без его участия были бы написаны Иваном Никитиным три замечательные картины, о которых пойдет речь в данной главе.

Но прежде всего Рагузинский был сметливейшим "дельцом гнезда Петрова"5. Он предложил Петру I свои идеи для пополнения государственных финансов, то есть выступил в роли "прибыльщика", подобно Алексею Курбатову. Его мысль заключалась в проведении разумной налоговой реформы и введении госмонополии на торговлю вином, мехами и хлебом. Еще более интересным было его предложение отдать прочую торговлю на откуп честным негоциантам, таким, как он сам. "Чтобы каждому человеку промышлять и торговать всяким товаром с платежом надлежащей пошлины".

Обратим внимание на знаменательное слово "промышлять"  в тесте Рагузинского. Промышлять, промышленник —понятия, обозначающие деятельность по созданию продукта, а не посредничество при продаже его потребителю. Впрочем, крупный предприниматель, —а Рагузинский был таковым —при возможности объединяет эти две операции под своим контролем. Еще ценнее —продуктивная идея. По инициативе именно Рагузинского в России была введена разменная медная монета, а сам он, естественно, стал монопольным поставщиком красной меди для монетного двора.

Показательной была его роль в подготовке к переломной Полтавской битве 1709 года. Он участвовал в прибыльном снабжении армии продовольствием и вооружением, а параллельно доставил Петру I важнейшее известие о неучастии Османской империи на стороне Карла XII, чего так опасался русский царь.

Приложил он руку и к шлюзному строительству в России, и к началу, как увидим, промышленного производства сукна для нужд армии и флота.

Савву Лукича можно было встретить в далеко отстоявших друг от друга городах: Нежине и Вологде, Казани и Петербурге, Москве и Киеве. Источником богатства Рагузинского являлись прежде всего царские пожалования и щедро предоставляемые ему торговые льготы и привилегии.

Монопольное положение позволяло ему диктовать выгодные цены на товары, закупаемые внутри страны и при продаже их за границей6. Предприятия Рагузинского процветали, и к концу жизни он сколотил такое состояние, что слыл одним из самых богатых людей России. Судя по сумме, выделенной на приданое дочери, общее количество денег, находившихся у него в обороте, составляло многие десятки тысяч рублей. Недвижимое имущество Рагузинского включало владения с крепостными крестьянами, а также дома в Москве, Петербурге и Нежине.

Оставаясь объективными, мы должны упомянуть, что современники, возможно, из числа завистливых, считали его прижимистым скупердяем. Его недоброжелатель по наследству, дипломат Антиох Кантемир, сын молдавского господаря Дмитрия Кантемира, в одной из сатир под именем Хрисиппа вывел Савву Владиславича такими точными словами:

По вся утра тороплив, не только с постели,

Но выходит со двора, петухи не пели,

Когда в чем барыш достать надежда какая,

И саму жизнь не щадит. Недавно с Китая.

Прибыв, тотчас он спешит и в другой край света,

Сбирается, несмотря ни на свои лета,

Ни на злобу воздуха в осеннюю пору;

Презирает вод морских, то бездну, то гору,…7.

 

                                                                3.2. Происхождение и начало пути

Сведения о жизни Савы Владиславича до появления его в России в русских источниках практически полностью отсутствуют. Тем не менее, мы должны расставить хотя бы основные вехи раннего этапа его биографии. Ведь он впервые прибудет в Россию в 1702 году человеком уже средних лет, явится полностью сформировавшейся личностью, определяющие черты которой нам необходимо адекватно реконструировать для предстоящих интер —и экстраполяций.

Рагузинский утверждал, что является иллирийским графом. Титул звучал мелодично и несколько загадочно, вызывая у просвещенных людей тех времен подспудную ассоциацию с существовавшей когда-то античной Иллирией. (Горная страна на восточном побережье Адриатического моря, примерно совпадающая с территорией б. Югославии). В превратностях бурных столетий, конечно, сгорели грамоты, правоустанавливающие титул и владения столь, как утверждается, древнего рода. Но Сава, бесспорно, был потомственным дворянином, раз Лука Владиславич, его отец, "имел под собою семь сел"8. В 1717 году, поспешив из Венеции во Францию по вызову направлявшегося туда Петра I, он выспрашивал у царя рекомендательное письмо, в котором было бы сказано, что он имеет чин надворного советника и является графом иллирийским Савой Владиславичем, "ибо я —не Рагузинский, но Владиславич по фамилии, а граф илирический по деду, прадеду и отцу". (И потому не следовало бы обозначать его в том письме под фамилией Рагузинский, которой его называли в России). Рагузинский клялся, что он подлинный граф и если он обманывает, то достоин "не токмо штрафу, но и лишения живота". Ведь еще в 1711 году он предъявил "диплом от Рагузинской Речи посполитой Саве Владиславичу на его Графство"9. Царь, однако, не пожелал впутываться в родословные дела Владиславича и в рекомендательном письме ограничился употреблением чина, не вызывавшего никаких сомнений, поскольку он сам его пожаловал, —Савва Лукич назван надворным советником10.

Сербский род Владиславичей происходил из Герцеговины. Его отец, Лука Владиславич, спасаясь от турецких янычар, вместе с семьей в 1670-х годах был вынужден бежать в Рагузскую республику. Он, "иллирийский шляхтич", стал заниматься купеческим промыслом и основал два торговых дома —один в Рагузе, другой —подчеркнем это —в Венеции.

Обнаруженное свидетельство самого Савы Лукича позволяет установить точную дату —он родился 16 января 1669 года11 в городе Гацко на юго-востоке Герцеговины, находившейся под властью османов, совсем недалеко от Рагузы (современный Дубровник). Мальчику дали имя в честь одного из самых почитаемых сербских святых.

Принято считать, что ненависть к турецкому игу мальчик Сава впитал с молоком матери. Как, вероятно, и его братья. Жизнь одного из них, Живки Владиславича, завершилась трагически. По свидетельству знатных венецианцев, "в 1711 г. во время восстания в Черногории и Албании против турок родной брат графа Савы граф Живкус по взятии в полон турками и по многим претерпенным бедам и мукам в Византии умре"12.

Детство Савы Владиславича прошло в древней Рагузе, этом удивительном городе Дубровнике. Посмотрим, в каком окружении он рос, какое должен был тполучить образование, каким, следовательно, должен был сформироваться его внутренний мир13.

К началу XVII века Дубровник —Рагуза стал, наряду с Генуей, главным соперником Венеции в Средиземном море и Адриатике. Одновременно он был и видным культурным центром, здесь жило множество поэтов, писателей, художников и ученых, в числе прочих поэты: знаменитый Иван Гудулич (1589–1638), создавший поэму на сюжет мифа о Венере и Адонисе, и Иван Бунич Вутич (1591/92–658). Они писали на латинском и итальянском языках. Далматинско-дубровницкая поэзия и общественно-историческая мысль стала в этом регионе высшим проявлением ренессансной культуры. Широкое распространение получает классическое образование в городских школах, в которых преподают многие представители итальянского гуманизма. Именно такое образование должен был получить выходец из зажиточного слоя Сава Владиславич.

Исторически официальным языком здешних мест, на территории античной Иллирии, вплоть до середины XV века оставалась латынь, а позднее им стал, отметим особо, итальянский язык. Им должен был в совершенстве овладеть мальчик Сава.

Сава Владиславич достаточно рано покинул родительский кров в видах начала самостоятельной купеческой деятельности. Биографы полагают, что он пробовал свои силы, по-видимому, во Франции и Испании, и, несомненно, в Италии. Но вот что Рагузинский написал на склоне лет в своей Духовной: "Во-первых, о себе объявляю, что отлучился я из Иллирии, моего отечества, во младых летах с премалым капиталом родительского имения…". Из этих слов следует, что Сава поехал в чужие края по воле и с благословлением отца, поскольку получил от него, как видим, начальный капиталец. Как глава старой православной семьи, отец должен был определить и начальный этап самостоятельной коммерческой деятельности сына. Естественно, в наиболее рациональном направлении, где способности и образование сына принесут наилучший финансовый результат в рамках уже сложившейся фамильной коммерческой структуры.

Куда в таком случае должен был лежать путь предприимчивого молодого Савы? Он овладел, напомним, латинским, греческим и, конечно, итальянским языками. По итальянским меркам Рагуза была мала и провинциальна, поэтому богатый нобиль-купец Лука Владиславич занимался, несомненно, трансграничной торговлей. Так что образованный юноша мог с юных лет быть полезен отцу прежде всего в Италии, с базой в Венеции, близкой по морю к Дубровнику. Ведь, как упоминалось выше, помимо Рагузы, Лука Владиславич имел торговый дом именно в Венеции.

Там, в городе Сан-Марко, этот многообещающий, состоятельный, общительный и образованный молодой человек, несомненно, достаточно быстро обзавелся многими полезными знакомствами и связями, причем не только в Венеции. Деловая необходимость должна была призывать его и в Рим, и далее, в упоминавшиеся Францию и Испанию. Наконец, доказав себе и отцу способность развивать коммерцию к западу от Рагузы, он решил создать —с родительской помощью —собственное дело на мусульманском востоке.

Задача не из легких для христианина. То были смутные времена перманентных военных столкновений Венеции и Порты в Средиземном море, вдоль морских торговых путей. Поэтому не стало на венецианских рынках турецких купцов, а венецианских —в Стамбуле. Тут-то замечательным преимуществом Савы оказалось его гражданство Рагузинской республики, вассальной Порте. В случае удачи перед ним открывалась перспектива оседлать европейскую морскую торговлю с Османской империей, с опорой на фамильный торговый дом Владиславичей в Венеции и его собственный в Стамбуле. Что касается Московии, то никакой морской торговли с ней через закупоренный турками Босфор и быть не могло.

Не сохранилось документальных свидетельств о методах его хозяйственной деятельности до приезда в Россию. Однако, располагая разнообразными сведениями о его последующей многолетней коммерческой активности, мы можем составить себе представление не только об организаторских способностях Саввы Лукича Рагузинского, но и о его коммерческой хватке и предпринимательской стратегии. Нащупав прибыльное дело, Рагузинский придает ему максимальный размах, опираясь на связи во влиятельных, прежде всего правительственных, кругах. Затем, создав необходимую "логистику", он оставляет налаженную деловую структуру на толкового доверенного приказчика, чьим попечением предприятие продолжает процветать. Под дистанционным, но цепким хозяйским присмотром, конечно.

                                                                     3.3.  Дорога в Россию

Рагузинский был очень целеустремленным человеком с богатым внутренним миром. К сожалению, не сохранилось каких-либо документальных свидетельств об идеях, воодушевлявших его в ранней молодости. Но их не так трудно установить. Ведь он происходил из семьи герцеговинских эмигрантов, в среде которых господствовала Славянская идея. Много лет спустя, в России, по личному повелению Петра I и при самом деятельном участии Саввы Рагузинского, в его переводе была опубликована книга "Царство славян", изданная в 1601 году рагузинским монахом Мавро Орбини, родоначальником югославянской исторической науки, выразителем идеи единства славянского мира. На ее страницах, на исходе эпохи Возрождения, "Славянская идея" находит своё наивысшее выражение14.

Мы будем многократно отмечать уважительное отношение царя Петра I к Савве Рагузинскому, вызванное, в том числе, и общностью видения исторической роли и величия славянских народов. К этому добавлялась и обоюдная глубокая озабоченность судьбой как христиан на подвластных Порте территориях, так как и православных греческой веры, ущемляемых католическими властями той же Венеции15.

Что касается Рагузинского, то по прибытии в Москву 26 марта 1703 года, он подчеркнул в Посольском приказе свою принадлежность к "благочестивой греческой вере". А ранее, в Стамбуле, его рекомендовал главе русского посольства дьяку Е. И. Украинцеву, прибывшему для заключения мирного договора, никто иной, как сам Досифей, патриарх святого Града Иерусалима и всея Палестины. Очень многозначительный факт. Ведь Досифей II Нотар (1641–707) был знаковой фигурой своего времени16. Будучи Иерусалимским Патриархом, он проживал значительную часть времени в Константинополе, столице Порты. Во время обострения русско-турецких отношений, начавшегося со взятия Азова в 1696 году, этот духовный пастырь проявил себя не просто сторонником России. Он был советником посланника в Константинополе П. А. Толстого по всем вопросам дипломатических сношений с Портой. Принято считать, что именно он "руководил сетью источников информации Московского правительства в различных местах Оттоманской империи", в самом Константинополе и на оккупированных турками балканских землях.

Да, такая сеть существовала. Ее результативность достаточно проиллюстрировать тем фактом, что накануне Прутского похода Петр I располагал стратегическим планом султана Ахмеда III по ведению военных действий. Но тут у автора этих строк возникают сомнения в руководящей роли престарелого патриарха. Руководство шпионской сетью в оттоманском государстве не только чревато самым серьезным риском мучительной смерти, но и требует черновой кропотливой конспиративной работы, неподобающей ни возрасту, ни сану Досифея.

Еще более существенна другая проблема. Каким образом указанная "сеть" раздобыла доступ к самой секретной стратегической информации? Ее не собрать простым наблюдением в портах. Нам кажется, что в качестве "резидента московской разведки" идеально подошел бы человек, обладающий превосходными личными качествами Рагузинского, стойкий в вере, мстительный к угнетателям земель его предков, негоциант, имеющий большие средства, свободный в перемещениях и переписке по благовидным нуждам коммерции.

Мы можем с высокой вероятностью указать и источник его бесценных для Петра I сведений. Позже, прибыв в Россию и став там Саввой Рагузинским, он сообщил о своей деятельности в мусульманском Стамбуле чрезвычайно любопытную подробность: "во владение турское приехал и там купеческий дом девять лет под обороной непобедимого французского короля имею". То есть он воспользовался стародавними совершенно особыми отношениями французской монархии и Османской империи. Единственным способом достичь здесь успеха на такой основе было стяжать доверительную дружбу французского посла, своего человека в самом близком окружении султана. И он в этом преуспел. Доказательством служит тот факт, что донесения его людей в Стамбуле отправлялись в Москву через Париж, куда они попадали с дипломатической почтой французского посла, то есть без смертельного риска перлюстраций. (В Париже агентом сидел упоминавшийся доктор П. Постников).

Посол французского короля в Константинополе —вот он, наиболее вероятный источник ценнейших сведений для православного серба в самом сердце "басурманского" царства. Теперь ему есть чем помочь русским единоверцам, вступивших под Азовом в борьбу с угнетателями его народа. А в награду откроется перед ним головокружительная перспектива необозримых русских пространств для прокладки торговых путей.

Финансовая основа для землепроходства была уже создана. В Константинополе Сава Владиславич по-настоящему разбогател. В уже упоминавшейся Духовной, он не без гордости сообщает о скорой возврате родителю сумм, превышающих выданные ему подъемные деньги: "Родителю моему, иллирийскому графу Луке Владиславичю, в Цареграде не токмо сполна, но и со излишеством я и заплатил…".

Кроме того, Сава Владиславич создал в турецких владениях сеть своих, как он сам выражался, "приятелей", снабжавших его информацией стратегического значения, а роль патриарха Досифея Нотара состояла, скорее всего, в даче ему пастырского благословения.

Н. И. Павленко весьма деликатно характеризовал деятельность Рагузинского в Константинополе: "У русских дипломатов, соприкасавшихся с Владиславичем, сложилось прочное мнение о нем как о верном друге России, готовом рисковать жизнью ради ее интересов. Именно с могущественной Россией Владиславич связывал свои мечты об освобождении христианских народов, в том числе и его родной Рагузы, томившейся под игом "неверных" османов. Поэтому он, имея обширные связи не только в торговых, но и в придворных кругах Царьграда, глубоко изучает внутреннюю жизнь Порты и ее внешнюю политику, в меру своих сил оказывая разнообразную помощь русским послам". Мы к этим словам добавим, что созданная разведывательная структура действовала продолжительное время и после того, как Рагузинский был вынужден навсегда покинуть Константинополь. Рекомендации Рагузинского, которые он предлагал Петру I в определенный период Северной войны, после осмысления поступающих донесений из Стамбула, как увидим, ложились в основу судьбоносных решений монарха.

Но Рагузинский создал еще одну структуру, на сей раз легальную, из коммерческих предприятий в разных странах, с многочисленными "прикащиками" —резидентами и разъезжающими агентами. Она, конечно, направлена была превыше всего на извлечение дохода. Но и эти разветвленные зарубежные связи Рагузинского были чрезвычайно полезны русскому правительству, которое их использовало иногда с поистине царским размахом, на самом пределе финансовых возможностей иллирийского кавалера.

Положение Рагузинского в русской иерархической системе было уникально по многим показателям. Его можно охарактеризовать в современных терминах как взаимовыгодное частно-государственное партнерство. Он выполнял множество поручений царя, как мелких, так и важнейших, но не был служивым, казенным человеком. Ему можно было поручить дело, указав на выгоды, сопровождающие предложение, но не приказать. Его нельзя было, например, заставить жениться по царской прихоти, как престарелого высокородного фельдмаршала Б. П. Шереметева. В этом отношении он был неизмеримо более свободен, чем самые высокие сановники государства.

Он мог себе позволить расчетливо —мягкое непослушание, когда оно соответствовало его важным деловым интересам. В этом отношении показательно поведение Рагузинского в 1703 году, когда он готовился в обратный путь, завершая свое первое посещение России. Глава Посольского приказа Ф. А. Головин, считая его уже как бы служивым, вознамерился нагрузить Рагузинского кое-какими попутными заданиями сиюминутной важности и срочности, требовавшими от того избрать кратчайшую дорогу к Азову. В ту эпоху иноземцы, разумеется, никак не могли перемещаться по России по собственному произволу. Но стратегические расчеты Рагузинского требовали заехать по пути в Малороссию, чтобы определить на местности сферы замышлявшейся коммерческой экспансии. Ведь его торговые дела в Константинополе к тому времени потеряли былой блеск: "прибыли надежда малая видитца", —писал он. Экзотическая строптивость негоцианта, не согласившегося с предписанным маршрутом, заставила Ф. А. Головина запросить инструкции у Петра I. Царь распорядился не мешать Владиславичу. Купец неспешно поехал к Азову через Малороссию и прибыл в Стамбул только в феврале 1704 года.

                                                                    3.4. Рагузинский в Малороссии

Чем-то, значит его сильно интересовала Малороссия. Попробуем взглянуть глазами этого искушенного стамбульско-венецианского дельца на перспективы прибыльного бизнеса в России. Как раз к этому времени, они, дотоле туманные, начали проясняться, становиться в силу текущих событий для него заманчивыми, а вскоре, после малороссийской рекогносцировки, казаться просто захватывающими.

Причиной являлась, конечно, начавшаяся русско-шведская война, которая просто не могла не стать затяжной. В самом деле, освоенные издавна голландско-английскими купцами северные морские торговые пути оказались сильно уязвимы для нападений шведских каперов, а военные действия в Польше перекрывали сухопутные северные дороги. На юге же, как, несомненно, видел из Стамбула Рагузинский, открыть черноморские проливы для морской торговли с Россией могло бы только занятие православным воинством самого Царьграда.

Он не мог не предвидеть, что южные сухопутныеторговые пути, не освоенные североевропейскими конкурентами, приобретут в ближайшем будущем для России особое значение. Их использование, с продолжением вглубь необъятной страны, способно принести баснословную прибыль.

Но эти пути необходимо, во?первых, дополнительно обустроить, во?вторых, обезопасить, и, естественно, поставить под монопольный контроль. Таким должен был ему рисоваться бизнес-план действий —с отступающей вдаль линией горизонта. Простой взгляд на карту показывает, что пролегать южные торговые артерии в Европу могли только через Малороссию, как в те времена называли левобережную часть современной Украины, ту, что входила в состав Московского государства.

Полагаем, что именно по изложенным причинам в период до 1716 года коммерческие интересы предпринимателя Рагузинского в России были в значительной степени сконцентрированы именно в Малороссии. Там он должен был бы основать торговую резиденцию (в Нежине), установить связи для теснейшего взаимодействия с влиятельной малороссийской старшиной, прежде всего с гетманами Мазепой, затем Скоропадским, с малороссийскими полковниками, контролирующими земли вдоль торговых путей. Ему следовало, конечно, оказаться над всей сетью запутанных местных взаимоотношений и интересов, путем получения от верховной российской власти специальных полномочий в Малороссии. Тогда было бы заманчиво взимать по жалованной привилегии свой полновесный червонный с нарастающего потока транзитных караванов. Именно так все и происходило в действительности.

Потомственный коммерсант С. Л. Владиславич —Рагузинский был, естественно, сребролюбив. Благожелательность царя предприниматель монетизировал с самой первой их встречи в Шлиссельбурге в 1703 году. Тогда он испросил Жалованную грамоту на свободную торговлю на юге, наравне с русскими купцами. Приехав вскоре во второй раз в Москву, он обратился к царю с просьбой вознаградить его за оказанные России услуги выдачей трех тысяч пудов икры, а также подтвердить жалованную грамоту, теперь уже "на пергамене". А главное, в нее "приписати б некоторые два слова, которые надобны".

Сведениями о выделении державой запрошенного количества икры мы не располагаем, а "два слова" на "пергаменной" грамоте, выданной в апреле 1705 года, обнаружить нетрудно —путем сравнения ее текста с документом 1703 года. Оказалось, что к населенным пунктам, где Владиславичу разрешалось беспрепятственно торговать, были добавлены "малороссийские городы"17. Значит, его "заезд" 1703 года в Малороссию по пути в Азов оказалась результативным. И из переписки Владиславича за 1705–711 годы явствует, что он совершал торговые сделки преимущественно на Украине, и главная контора его фирмы находилась в Нежине18.

А в 1709 году Рагузинский получил, наконец, на откуп "индукту" —сбор всех таможенных пошлин с товаров, ввозимых на и через Украину. И будет он взимать эти деньги почти двадцать лет, пока не передаст данное прибыльное занятие своему племяннику Гавриилу Владиславичу.

Чрезвычайно перспективна и сама земля Малороссии, не освоенная конкурентами, способная производить, кроме традиционно экспортных селитры и поташа, вывозные в остальные области державы товары: пшеницу, горилку, табак. Значит, для Рагузинского было бы дальновидным приобретать и стимулировать дарение ему маетностей (земель, имений) именно здесь, в Малороссии.

Так все и происходило. Имением Розбушилка в Гадячском полку, которое мы упоминали в предыдущей главе, он обзавелся сам, а большие села Великая Топаль, Вишенку и Парафеевку из имущества изменников —мазепинцев ему пожаловал царь. В итоге, по данным на 1730 год, в вотчинах, расположенных в Черниговском, Стародубском, Прилуцком и, обратим внимание, Гадячском полках, насчитывался 551 двор, то есть свыше двух тысяч крепостных мужского пола19. Он действительно превратился в Малороссии в крупного феодального землевладельца.

Ни и, разумеется, ему нужна была лояльная местная администрация. Вот в этом и состояла, без сомнения, причина, почему Михаил Милорадович запросился у Петра I именно на полковничество в Гадяч. Вот почему эту странную просьбу удовлетворил царь —он, как обычно, пошел навстречу своему верному Савве Рагузинскому.

Савва Рагузинский, как мы будем иметь возможность не раз убедиться, был очень близок к верхушке малороссийской старшины. Та, в свою очередь, прекрасно знала об особом покровительстве ему самого царя. К примеру, в апреле 1707 года Петр I отписал азовскому губернатору Ивану Андреевичу Толстому: "Господину Саве в его торговом деле чини всякое вспоможение".

Подобное покровительство приносило осязаемый финансовый результат. В 1706 году на обоз, сопровождаемый приказчиком Рагузинского, напали разбойники и отбили сани с деньгами и товарами, на что была составлена жалоба. Если бы челобитную подал ординарный купец, то ее наверняка захоронили бы  в ворохе бумаг и претензии истца остались бы неудовлетворенными. В случае с Рагузинским правительственные инстанции проявили такую оперативность, что быстро обнаружили виновников, и тут же казна компенсировала жертве понесенные убытки, а уплаченную сумму взыскала с помещика, чьи крестьяне поразбойничали.

А в 1710 году в Малороссии свирепствовало моровое поветрие. Торговля, естественно, сократилась, и упал сбор Рагузинским индукты, часть которой шла гетману Скоропадскому. Тот, простодушный, нажаловался царю на сборщика. Царь в ответ повелел гетману Скоропадскому с Рагузинским "снисходительнее поступать… дабы ему в том не было разорения". Вразумленный гетман старался с тех пор находиться в самых лучших отношениях с могущественным негоциантом.

Сотрудничество Саввы Рагузинского с верхушкой малороссийской старшины было тесно, приятно и плодотворно. Началось оно еще в 1706 году, с гетмана Мазепы20. А со следующим гетманом Иваном Ильичем Скоропадским это  сотрудничество просто расцвело. Его наилучшим образом характеризует следующий эпизод из продуктивных операций иллирийского кавалера Рагузинского.

Владение Ригой открывало России еще один порт на Балтике, куда дешевле везти экспортные товары из западных губерний, чем в Архангельск или даже Петербург. Петр I 26 июля 1712 года назначил московского купчину Илью Ивановича Исаева (1674–719) в Ригу бдящим "над рижским магистратом  у надсмотра тамошних коммерческих дел". Зная Илью Исаева еще по Архангельску, а затем по его руководству казенным московским Суконным двором, государь был уверен, что уж этот-то купец не поставит стремление к наживе выше российского государственного интереса. Поэтому Петр I поручил именно ему заботиться о развитии русской торговли через завоеванную Ригу и об установлении казенной продажи некоторых отпускных товаров. Вот так, к великому неудовольствию, в частности, лифляндского купечества, торговля через Ригу перешла в подчинение Илье Исаеву.

6 июня 1714 года Илья Иванович направил любопытное доношение в Правительствующий Сенат21. В нем сообщалось о прибытии в Ригу крупной партии традиционных экспортных товаров. Они были "везены из Малороссийских городов и гружены в струги в польских местах без всякаго в Российских городах пошлиннаго платежа". Фокус тут в том, что по существовавшей практике немалая русская госпошлина с вывозного товара взималась в городе отправления товаров к портам. Поэтому грузы, прибывшие, скажем, из польских краев, такой тяготой не облагались. Значит, если вы сделаете небольшой крюк, завезете малороссийский товар на польское балтийское побережье, а оттуда "на стругах"  доставите его в Ригу, то он, товар, становится с некоторой точки зрения польским.

Блестящая идея, выражаясь современным языком, оптимизации налогов принадлежала, несомненно, Савве Рагузинскому, как и практическая организация нового транспортного коридора "юг-север". Ведь бдящий Исаев доносил о привозе сюда из Малороссийских городов г. гетмана Скоропацкого и г. Савы Рагузинскогос присланными их собственных и стародубских жителей товаров". Вряд ли вдохновителем подобной операции был Иван Ильич Скоропадский, по известной простоте его.

И много ли было товара? Судить можно по росписи, приложенной к доношению в Сенат: "гетманаСкоропадскаго 300 бочек смальчуги, 39 бочек поташа, 17 бунтов пеньки, СавыРагузинскаго: 160 бочек поташа, 18 штук полотен парусных; стародубских жителей: 65 бунтов и 40 тюков пеньки".

Трудно сказать, почему в партию попали товары именно из Стародуба. Быть может, потому, что там сидел полковником Лукьян Иванович Жоравка (1709–1719), проявивший крепость перед лицом мазепиной измены в 1708 году, за что ему особо благоволил царь Петр I. Еще вероятнее то, что стародубские товары происходили из поместий самого Рагузинского в том же полку, или из маетностей светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова, расположенных в тех же землях22. Вот тот человек, с кем было бы разумно делиться доходами.

Мы, впрочем, можем допустить, что И. И. Исаев всполошился не на первой же партии польских товаров. Как бы там ни было, "1714 г. июня в 14 день"  Сенат приговорил пошлину в Риге брать.

Что касается гетмана Скоропадского, то для оценки близости его знакомства с Рагузинским и теплоты их отношений достаточно привести следующий факт. Во время редчайшего события —наезда гетмана со всей верхушкой старшины в Москву, в 1718 году, вся шумная малороссийская компания останавливалась не где-нибудь, а в московской городской усадьбе Рагузинского23. Сам же хозяин в это время находился в Венеции.

Изложенные факты в своей совокупности дают нам право признать теснейшую связь Рагузинского с гетманом Скоропадским и другой малороссийской старшиной установленным фактом. И он будет иметь непосредственную связь с нашим исследованием творчества Ивана Никитина.

Ну разумеется, сфера деловых интересов Рагузинского не ограничивалась Малороссией. Она предметно и географически быстро расширялась. В дополнение к существовавшим венецианскому и малороссийскому сегментам деловой сети Рагузинского, стремительно разрастались его структуры в России. Осуществив первоначальное становление какого-либо важного прибыльного дела, он, неусидчивый, оставлял его развитие доверенному лицу, "прикащику", —таким людям, как Иван Васильев и Николай Ананьин в Малороссии, Илья Иванов в Москве или Иван Маньян в Архангельске и Петербурге. Даже в Стамбуле после окончательного отъезда Рагузинского оставались его "друзья", как он их именовал, годами снабжавшие его важнейшей разведывательной и прочей деловой информацией, а его люди везли из России послу П. А. Толстому государеву казну. В Москве он обзавелся обширной усадьбой с гостеприимной резиденцией, а в Петербурге его дом расположился, как помним, в одном из самых престижных мест на берегу Невы.

Сохранял Рагузинский важнейшие деловые интересы и за рубежами России, прежде всего в Венеции, о чем свидетельствует его роль в назначениях туда русских эмиссаров. Не заглохла и торговля с Портой: в 1708 году Рагузинский отправил царю доставленные из Турции "некоторые немногие закуски тамошнего строения".

Объяснялась удачливость предпринимателя Саввы Рагузинского, повторим, особым расположением к нему Петра I. Он доказал делом свою полезность не ему лично, но державе российской, завоевал его доверие полноценными конкретными достижениями. Не мог не ценить Петр I, повидавший людей, и его представления о честности, порядочности и человеческом достоинстве. В одном из писем Рагузинский, отвергая подозрения во взяточничестве, писал о себе: "И как родился, ничего за бездельные взятки не делал, ибо честная моя природа, человеческая опасность и, по милости всевышнего Бога, домашнее достоинство никогда меня к таким непорядкам не допускали".

В другом письме он, осуждая лицемерие корреспондента, в образец ставил себя: "Как я родился, что с моими приятелями никогда не умел лицемерить, но обходитца сущею правдою". И правда, в документах той эпохи нет ни малейшей отметки о нечистоплотном поступке Саввы Лукича Владиславича —Рагузинского. Можно сказать, что он служил государю с мерой лукавства, но терпимой, зато мзды не брал и власть имущим ее не давал. Самым значительным подношением была лошадь, как-то подаренная Саввой Лукичом светлейшему князю Александру Даниловичу. Не по этой ли причине кое-какие современники считали Рагузинского жутким скрягой.

                                                      3.5. Дом у Всехсвятского моста

Мы видели, что уже в 1715 году Савва Рагузинский был знаком с живописцем Никитиным. Ниже мы постараемся определить наиболее вероятные время, место и обстоятельства их первого контакта. Наша логика в достижении этой цели предельно проста. Рагузинский во второй раз приехал в Россию в начале 1705 года. Примерно тогда же в Москву вернулся из Амстердама, как мы показывали, Иван Никитин. Следовательно, разумно искать на интервале 1705–1715 годов самый ранний момент времени, в котором жизненные пути Ивана Никитина и Саввы Рагузинского неизбежно пересеклись бы в одной точке пространства. И когда такое произошло, то знакомство этих неординарных личностей не могло не состояться, хотя бы по причине чрезвычайной коммуникабельности предприимчивого Рагузинского.

Из всех упомянутых выше сфер многогранной предпринимательской и торговой деятельности Рагузинского в десятилетие 1705–715 годов одна представляет для нас специальный интерес. Как упоминалось, негоциант сыграл существенную роль в возникновении и развитии суконного производства в России. Эта отрасль хозяйства имела в указанное десятилетие исключительно важное значение, прежде всего, ввиду насущных нужд создаваемых огромной армии и флота. Такую массу людей было необходимо "обмундировать"24.

В старой Московии привилегии на производство сукон в Москве выдавались иностранцам Сведену и Тарбету, но их попытки оказались неудачными. Привилегия Тарбету была дана с очень большими льготами с единственным условием: обучить суконному делу русских людей, ничего от них не скрывая. И хотя заведение Тарбета некоторое время и работало, но сведений о том, насколько работа была успешной, нет. По этой причине первой суконной мануфактурой считается предприятие, основанное купцами Сериковым и Дубровским в 1698 году по "изустному повелению царя", вскоре после возвращения его из-за границы25. Однако, размеры производства у этих купцов были совершенно недостаточны для удовлетворения огромных армейских потребностей.

С целью решения возникшей сложнейшей проблемы в начале 1700-х годов проводились массовые закупки за границей, за звонкую валюту, сукон, окрашенных в различные цвета, сообразно родам войск. Но очень скоро финансовые проблемы, а также действия шведских судов на транспортных путях на Балтике сделали совершенно необходимым становление в России собственного масштабного суконного производства. В 1701 году Петр I назначил А. Д. Меншикова начальствующим в создании массового суконного производства.

Начинать тому пришлось почти с нуля. Нужны были станы, мастера, умеющие их налаживать, квалифицированные рабочие, умеющие валять шерсть и ткать. Только в 1705 году управителю, крупному купцу И. И. Исаеву, совмещавшему коммерцию с административной деятельностью, удалось наладить работу Суконного двора в Москве —с помощью приглашенных иноземных  мастеров. (Речь идет, заметим, о том самом, уже нами упоминавшемся, крутом управленце Исаеве, что годами позже пожелал взимать пошлины с товаров Саввы Рагузинского в Рижском порту)26. Предприятие находилось на правом берегу Москвы-реки, напротив Кремля, близ Всехсвятского (Большого Каменного) моста. Представление о расположении участка дает известная картина А. М. Васнецова (ил. 35):

Ил. 35. А. М. Васнецов. Расцвет Кремля. Всехсвятский мост и Кремль в конце XVII века

Ил. 35. А.М. Васнецов. Расцвет Кремля. Всехсвятский мост и Кремль в конце XVII века

                 Ил. 35. А. М. Васнецов. Расцвет Кремля. Всехсвятский мост и Кремль в конце XVII века

Именно там производили сукно, оттуда оно поставлялось для "строения" в мундирные канцелярии. И только в 1712 году царю потребовалось издать указ, в котором предписывалось "завод суконный размножить не в одном месте, так чтоб в пять лет не покупать мундира заморского". Новые суконные заведения были открыты в 1718 и 1720 годах.

Тем не менее, фабрика у Каменного моста оставалась основным производителем сукна. Но главная трудность состояла в его качестве и скверном крашении сукон. Мануфактура производила по большей части простые белые сермяжные сукна. Зато и стоили эти изделия подешевле. В результате драгуны, например, в середине 1700-х годов были вынуждены переодеться в абинок и крашеную сермягу27.

Закупали материалы в огромных количествах на Суконном дворе воротилы оптовой торговли. Можно не сомневаться, что они и их приказчики самым придирчивым образом осматривали предлагаемый суконной фабрикой товар.

Купленное в результате торга сукно поставлялось в пошивочные, где "строили" обмундирование. Сохранилось свидетельство о том, что суконным оптовиком был именно Савва Рагузинский: "в 1709 было приказано заготовить еще 12.000 драгунских кафтанов. Строились они в Брянске и Севске из белых абинных сукон поставки Саввы Рагузинского"28.

Но роль Рагузинского в суконном производстве тех лет была еще более значительной. Об этом свидетельствует следующий документ. В 1708 году Петр I в письме Рагузинскому "из обозу от Десны ноября в 2 день" распорядился о переводе русскому послу в Константинополе П. А. Толстому 5500 червонных —из средств самого Рагузинского, с последующим возмещением из казны. В почтительнейшем ответе Рагузинский сообщил о совершенной невозможности перевода таких денег ввиду их полного отсутствия, поскольку он, Рагузинский, "все отдал на строение белых сукон абинных по повелению господина князя Меншикова на расход вашего величества"29. Поскольку говорится о "белых сукнах абинных", имеются ввиду материалы отечественного производства.

Дело в том, что к тому времени "русские люди шерсть прясть и ткать научились, а красить и лощить и гладить и тискать сукон, пристригать, ворсить еще не обыкновенны". А слово «строение» в письме Рагузинского подразумевает, конечно, не простую операцию купли-продажи, а участие его в организации производства сукна, скорее всего, —в наем иноземных мастеров и приобретение оборудования. Упоминание в письме имени А. Д. Меншикова имеет простое объяснение: "под ним" находилась, напомним, вся задача обмундирования войск30.

Учитывая описанный выше стиль предпринимательской активности Рагузинского, можно не сомневаться, что при столь глубокой вовлеченности в суконные дела, он лично вникал в подробности технического производства, от которых зависели качество сукна, водостойкость окрашивания и, соответственно, пригодность и цена товара. Отсюда вытекает, что Савва Рагузинский в 1705–1708 гг. не мог на бывать в центре производства сукна, то есть на Суконном дворе в Москве у Каменного моста.

С 1720 года указом Петра I эта мануфактура была передана во владение частного консорциума во главе с известным предпринимателем Щеголиным. Из казны Щеголину была выдана ссуда в 30 тысяч рублей31, предоставлено право беспошлинной торговли в продолжение пяти лет, разрешено было выписывать для фабрики мастеров и нужные машины из-за границы и принимать для обучения русских людей.

Следующей нашей целью будет доказательство того, что именно на суконной фабрике у Большого Каменного (Всехсвятского) моста не могло не произойти знакомство маститого предпринимателя Рагузинского и молодого живописца Ивана Никитина.

Для этого нам придется реконструировать историю появления первых казенных суконных фабрик на указанном месте, у Каменного моста. Блестящему администратору А. Д. Меншикову приходилось создавать большое суконное производство в Москве на ходу, в самые сжатые сроки. Поэтому он не мог терять время и деньги на возведение новых производственных корпусов. К тому же их пришлось бы сооружать у берегов реки, застроенных и заселенных. Эти обстоятельства диктовали ему путь частичной временной реквизиции существующих, удобно расположенных, строений. А. Д. Меншиков, несомненно, подбирал подходящие усадьбы, одну или несколько соседних, затем использовал самый распространенный в те времена метод "постоя". Он предусматривал наложение безвозмездной подати в виде занятия части или всего частного строения под государственные нужды на ограниченный потребностью срок. Простейший вид постоя —солдатский. При этом сами домовладельцы утеснялись, но, как правило, не выставлялись на улицу.

Суконное дело —грязное, шумное и пахучее, потребляющее большое количество воды, —необходимо заводить непосредственно у реки32. Для его запуска требуется, конечно, обширное помещение, не разгороженное на комнаты, отдельно от жилья стоящее. Можно приспособить к производству большой приусадебный скотный двор, сено —и зернохранилища, но, конечно, не резиденцию несчастного владельца усадьбы. В ней будут проживать "постойные" иноземные мастера, руководящие производством, помещаться управляющая канцелярия мануфактуры и, где-нибудь сбоку, семья домовладельца.

Вряд ли можно сомневаться в том, что Савва Рагузинский не раз посещал указанный дом по деловым надобностям. И было бы удивительно, если бы этот чрезвычайно общительный и дружелюбный человек не познакомился бы с домовладельцем и его близкими. Как раз личность домовладельца и представляет для нас основной интерес.

Дело в том, что данная недвижимость изначально принадлежала священнику Петру Васильеву, бывшему с 1693 года до конца XVII века духовником молодого Петра I. Его жена Федосья Никитина (дочь), как помним, приходилась родной теткой живописцу Ивану Никитину. А сам молодой художник если и не проживал в этом большом доме по возвращении на родину, то, несомненно, частенько гостил у своего именитого и, как выясняется, весьма владетельного родственника. Именно в его резиденции могли познакомиться молодой живописец Иван Никитин и блистательный Савва Владиславич —Рагузинский. Произойти это могло, скорее всего, между 1705 и концом 1708 года, в период, когда на последнего было возложено снабжение действующей армии продовольствием и вооружением.

Священник Петр Васильев умер около 1714–715 гг., оставив имущество вдовой попадье Федосье. А та начала многолетнюю тяжбу по выселению фабричных из наследственного дома у Каменного моста. Ее суть и история развития подробно изложены в сохранившемся архивном документе33. Это челобитная Федосьи, вдовы священника Петра Васильева, на имя Екатерины I от 30 апреля 1724 года. (Факсимиле начала и заключительной части пространной челобитной представлены на ил. 36 и 37).

Ил. 36. Начальная страница челобитной Федосьи Никитиной (дочери).

                                 Ил. 36. Начальная страница челобитной Федосьи Никитиной (дочери).

Ил. 37. Окончание челобитной

                                                           Ил. 37. Окончание челобитной

Из ее текста видно, что речь идет именно о Суконном дворе: предприятие располагалось на правом берегу Москвы-реки, напротив Кремля, близ Всехсвятского (Большого Каменного) моста, и вдова привлекает в качестве ответчиков компанейство Щеголина34.

Попадья Федосья Никитина (дочь) выигрывала суды, ссылаясь на указ царя. Но на него же ссылались и "постояльцы", требуя для себя новое строение, куда они могли бы переместиться со всем своим хозяйством. Царь же не вспомнил о правах вдовы в 1720 году, когда указом передавал казенную суконную мануфактуру частному консорциуму Щеголина. Наконец, Федосья собралась с духом и подала новую челобитную, теперь на имя Екатерины —в апреле 1724 года, в самый канун ее торжественной коронации в Москве. Именно она и сохранилась.

Вернемся к нашей гипотезе о том, что знакомство Рагузинского и молодого Никитина могло состояться в доме попадьи Федосьи, родной тетки живописца. Вряд ли стоит сомневаться, что предприниматель Рагузинский многократно посещал "заводоуправление", размещавшееся в том доме. Но проживали ли  в нем хозяева? Не были ли они уже изначально, с 1705 года, с момента запуска производства, принуждены искать себе пристанище в другом месте? Могли ли в одном доме бытовать и его владельцы, и требовательные иноземные мастера, и управляющая контора? Это зависело от размеров строения. Попробуем их оценить. Надежду на такую возможность дает известность и значимость мануфактуры, вошедшей в историю Москвы как Суконный двор.

Первоначальный вид дома вдовой попадьи Федосьи, родной тетки живописца Никитина, не сохранился. При Елизавете Петровне, 1745–747 годах здание Суконного двора перестроил архитектор И. Мичурин. Обратим внимание, именно перестроил, а не снес начисто старое и воздвиг на этом месте собственное строение. В этом убеждают сохранившиеся в архиве чертежи архитектора. Он спроектировал, по сути, только новые, более пышные фасады знания (ил. 38).

Ил. 38. И.Ф. Мичурин. Проект фасада Суконного двора в сторону Болотной площади.

                                   Ил. 38. И. Ф. Мичурин. Проект фасада Суконного двора в сторону Болотной площади.

Старые строения Суконного двора видны на сохранившемся плане Москвы 1739 года. Известна и конфигурация строений после реконструкции. Их сравнение показывает, что Иван Федорович Мичурин (1700–763) выполнил проект нового здания, использовав имевшиеся постройки (А. А. Кипарисова).

Нам важны размеры старой постройки. Их можно оценить по реконструкциям К. К. Лопяло на основе подлинных чертежей И. Ф. Мичурина (ил. 39).

Ил. 39.  Реконструкция К. К. Лопяло Суконного двора на основе подлинных чертежей И. Ф. Мичурина.

                      Ил. 39. Реконструкция К. К. Лопяло Суконного двора на основе подлинных чертежей И. Ф. Мичурина.

 

Как видно из реконструкции, дом священника Петра Васильева, духовника царя Петра в дни его молодости, был не просто большим. Он, частная резиденция духовника царя Петра Васильева, протопопа —настоятеля Архангельского собора, второго по значению в Кремле, был для тех времен просто грандиозен. В разных частях этого здания, конечно, хватало места и для проживания владельцев, и для иноземцев, мастеров суконного дела, и для "администрации" мануфактуры, и для приема торговых гостей, оптом закупающих товар. Из них одним из первых лиц был Савва Владиславич Рагузинский.

В роду Никитиных самой значительной фигурой был священник Петр Васильев, фигура, оставившая свой след в истории России. По традиции в старых русских семьях, тем более, священнических, самый преуспевающий, но обязательно не кровный, родственник становится крестным восприемником младенца от купели. Поэтому, несомненно, священник Васильев был крестным отцом Ивана Никитина. Именно он, как мы показывали в предыдущей книге, должен был быть той персоной, которая привезла в Амстердам четырнадцатилетнего Ивана Никитина. То, что видный священник Васильев и глубоко воцерковленный православный серб Савва Лукич Рагузинский, бывавший в собственном доме иерарха, общались —несомненно. И если вернувшийся в Россию молодой Иван Никитин, племянник и крестник хозяина дома, не столкнулся случайно в коридоре с Рагузинским, то этих двух необычных людей обязательно познакомил бы хозяин, старый православный священник.

Правда, он уже давно, с 1700-го года, уступил место царского духовника. Теперь им является, как мы видели в главе 1, Тимофей Васильев (сын) Надаржинский. В чем не стоит сомневаться, так это в способности Рагузинского заводить самые добрые отношения с влиятельными людьми, особенно теми, кто близок к верховной власти. К их числу, как мы видели в той же главе, относился и Т. В. Надоржинский, протопресвитер кремлевского Благовещенского собора, чьи главы от Суконного двора казались совсем близкими.

(Продолжение на сл. странице сайта)

Яндекс.Метрика
В.П. Головков © 2014