Живописец Иван Никитин
Сайт историка искусства
Головкова Владимира Павловича
ДОКУМЕНТЫ
ИЛЛЮСТРАЦИИ
КОНТАКТЫ

                                         Глава 4. Портрет иллирийского кавалера

 

 

4.1 Постановка задачи

Содержание предыдущих глав позволяет сделать вывод об исключительной роли в судьбе живописца Никитина графа Саввы Рагузинского, крупного деятеля петровской эпохи, входившего в узкий круг особо доверенных лиц императора Петра Великого.
По мере осознания этой данности, у автора крепла уверенность в том, что живописец Иван Никитин на каком-то этапе своей жизни обязательно должен был создать портрет Рагузинского, своего давнего покровителя.
Обнаружение именно этого гипотетического портрета давно превратилось для автора в самую желанную цель. В случае успеха находка могла бы оказаться самой большой удачей, завершающей его исследования жизни и творчества Ивана Никитина. Тому имелось несколько оснований.
Во-первых, заказ на портрет графа Саввы Лукича Владиславича — Рагузинского, исключительно яркой, сложной и многоликой личности, был бы столь интересен лично Никитину, что он непременно написал бы подлинный шедевр. Данную работу он бы воспринимал как интимную, создаваемую только для изображаемого и лично для себя, в дымке воспоминаний, в молчаливом эмоциональном диалоге с самим собой и с возникающим на полотне образом. Подобно тому, как это случилось с ним при работе над изображением усопшего царя, другого личного покровитепя живописца.
Во-вторых, Иван Никитин знал, что граф Савва — быть может, единственный в то время, кто был способен распознать самые тонкие аллюзии, заложенные живописцем в картине. А потому именно в этой работе должна была предстать со всей ясностью и полнотой неповторимая художественная манера Ивана Никитина. Что и доказало бы его авторство.
В третьих, задача обнаружения этой вещи представляла для автора высший вызов - ввиду своей априорной сложности. Ведь данная гипотетическая работа не оставила ни в источниках, ни в трудах исследователей всех поколений даже малейшего следа, даже самой ничтожной зацепки для запуска поисков.
В таких условиях логика подсказывала следующую схему исследования как единственно возможную. Первоисточники в своих данных неизмеримо щедрее по отношению к влиятельному графу Рагузинскому, чем к живописцу Никитину. С другой стороны, заказ портрета приватного лица штатному придворному живописцу — а Никитин оставался таковым вплоть до отбытия Рагузинского в Китай в конце 1725 года — не мог состояться в ординарных условиях. По причинам, которые станут понятными несколько позже, заказ мог поступить живописцу скорее из придворного ведомства или от одного из близких к вельможе людей, чем непосредственно от «иллирийского графа». А потому целесообразно сосредоточиться именно на биографии иллирийского графа и «вычислить» характер и дату тех необычных обстоятельств, которые могли привести к заказу Никитину портрета его покровителя.
На этом пути возможно не только обретение подсказки к дальнейшему направлению поисков. Детально сориентировавшись в историческом контексте, мы рассчитывали получить представление о душевном состоянии модели в то время, когда художник начинал писать его портрет.

Детализируем логическая последовательность наших рассуждений. Она будет состоять из следующих этапов:

1. На базе как достоверно известных биографических фактов, так и сведений об отношениях сербского графа и русского живописца, изложенных в наших предыдущих работах, установим: а) наиболее вероятное время создания гипотетического портрета Рагузинского, б) исторический фон этого события, в) наиболее вероятную личность заказчика работы, г) обусловившие заказ особые обстоятельства.

2. Исходя из полученных данных, постараемся посмотреть глазами Ивана Никитина на сложную личность графа Саввы Рагузинского - в тот день, того месяца и года, когда живописец приступал к созданию искомого портрета.

3. Из сохраняющихся в музейных запасниках портретных работ, заведомо принадлежащих петровской эпохе, выберем ту, чей образ соответствует указанным в предыдущем пункте ожиданиям. Разумеется, «историческая традиция» будет приписывать изображенному персонажу иное имя.

4. Поищем в отобранном для изучения произведении признаки уникальной художественной манеры Ивана Никитина, создававшего портреты — картины. Их неоспоримое присутствие будет эквивалентно наличию на картине четкой личной подписи ее создателя.

Нам предстоит начать с кропотливого исследования исторических документов того времени. Для их адекватной расшифровки потребуется, разумеется, скрупулезное, детальное воссоздание исторической канвы событий, затронутых в текстах некоторых документов.

Чтобы придать сделанным нами заключениям доказательную силу, придется прибегать к обильному цитированию старинных текстов. Поощрить к терпеливому чтению этих материалов должна надежда на успех поиска.

Основные факты деятельности графа Саввы Лукича Владиславича — Рагузинского и характеристики его личности были собраны, подробно изложены и дополнены некоторыми новыми данными - в предыдущей книге автора: "Возрождение живописца ИванаНикитина". Там показаны многогранность и многоликость этого удивительного человека, родовитого негоцианта высокого полета, православного сторонника пан-славянства и доверенного тайного советника Петра Великого.

Однако, как позже выяснилось, те наши знания о Рагузинском были все-таки далеко не полными. Одна из главных сфер его многосторонней деятельности осталась, как покажем, покрытой тайной. Ее завеса была столь плотной, что полностью скрыла от историков интереснейшую страницу биографии «иллирийского графа» Саввы Владиславича. Необходимое устранение названных пробелов в биографии Рагузинского надолго займет внимание читателя этой книги, но окажется решающим фактором в наших поисках неизвестной работы Ивана Никитина.

 

4.2 О времени создания портрета

Начнем исследование с установления наиболее вероятного времени создания портрета Рагузинского. В его определении разумно принять во внимание следующие подготовительные соображения.
Трудно представить себе крайне прижимистого, прозаически мыслящего, чуждого суетному тщеславию Рагузинского, заказывающего за немалые деньги собственный портрет - без настоятельной к тому практической надобности. Кроме того, ему, несомненно, была свойственна благоразумная неприязнь к излишнему вниманию к своей персоне, обусловленная характером некоторых сторон его деятельности, по определению, не афишируемым. Ведь он — первый в истории человек, создавший разведывательную сеть в интересах России не просто за ее границей, но во враждебной оттоманской Порте, где такого сорта активность открывала христианину прямую дорогу к медленной мучительной смерти. Позже, при осуществлении несчастного Прутского похода 1711 года, именно Рагузинский был ближайшим негласным советником Петра I в его политике и тактике по турецкому направлению, важнейшему в тот год для страны. Рагузинский также выступал экспертом по вопросам, связанным с Италией, с которой он не терял прочных контактов все эти годы. А еще позже, в середине второго десятилетия XVIII века, находясь в Италии, он выполнял такие деликатные поручения, как негласный подбор жениха для невзрачной царевны Прасковьи Иоанновны или задание склонить венецианский сенат к признанию императорского титула царя, создавая тем самым в Европе остро необходимый прецедент.
А еще через несколько лет граф отметился разведывательной активностью, ставшей для него привычной, и в Китае. О том свидетельствует название составленного им письменного отчета (ил. 57): «Секретная информация о силе и состоянии Китайского государства и о протчем»1.

Ил. 57. Титульный лист доклала Рагузинского. (1)

                                        Ил. 57. Титульный лист доклада Рагузинского, адресованного Анне Иоанновне

Дорогостоящий заказ портрета Рагузинского маловероятен и кем-либо из его родственников. У графа не было взрослых детей. Сомнительно, чтобы кто-либо из четырех его молодых племянников пожелал иметь портрет скупердяя-дяди. Еще менее вероятен такой заказ со стороны его молодой жены Вирджинии, из обедневшего венецианского патрицианского рода, появившейся в России на короткое время. Как и по инициативе матери графа — ветхой монахини Теофании.

Более вероятны следующие два варианта происхождения гипотетического заказа на портрет Рагузинского.

а). От придворного ведомства в ознаменование каких-то особо выдающихся заслуг сербского графа перед Россией. В этом случае мы можем указать время такого заказа — 1728 год, в ознаменование триумфального успеха его труднейшей трехлетней экспедиции в Китай в качестве чрезвычайного посланника России. Заказ мог входить в пакет награждений и отличий, в дополнение к ордену св. Александра Невского и званию действительного тайного советника.

б) От некоего партикулярного лица. То есть заказ сделала за свой счет некая состоятельная личность, близкая по дружбе и рангу Рагузинскому, в ознаменование какого-либо события, имеющего особое значение именно для этих двух персон.

Рассмотрим последнюю гипотезу. Здравый смысл подсказывает, что открывать список потенциальных заказчиков должно имя самого близкого Рагузинскому человека - за пределами его кровной родни. Таковым был граф Петр Андреевич Толстой. Этих двух людей, как мы намерены показать, можно назвать ближайшими «боевыми» соратниками в окружении императора Петра Великого. (Поэтому особое внимание в дальнейшем ходе исследования будет уделяться, наряду с С.Л. Рагузинским, фигуре П.А. Толстого).
При таких предположениях наиболее вероятным временем заказа становится 1725 год, точнее, интервал в семь месяцев после кончины Петра I: февраль - сентябрь этого года. И вот по каким причинам.

Место поступления заказа живописцу — Петербург. Как раз там, в указанные месяцы, Рагузинский и Толстой оказались близкими соучастниками особых событий — драматических и опасных для обеих этих персон. А потому и самых памятных. (В действительности, в круге нашего внимания окажется несколько больший отрезок времени - период после возвращения Рагузинского из Венеции в Россию в 1722 году и до конца 1725 года, времени отправления его чрезвычайным посланником в Китай).

Замыкать интересующее нас трио, сводимое в анализе к одной точке в пространстве и времени, должен, конечно, живописец Иван Никитин, создатель гипотетического портрета. В указанном выше отрезке времени — летом-осенью 1725 года, все трое: Никитин, Рагузинский и Толстой находились, в основном, в Петербурге.
Иван Никитин со второй половины 1717 года, после переезда из Венеции во Флоренцию, не мог иметь существенного контакта с Рагузинским, оставшимся при делах в городе св. Марка. Так что эти два человека могли встретиться вновь только в Москве, в 1722 году, после возвращения Рагузинского в Россию2.
В первопрестольной Иван Никитин, напомним, томился ожиданием вплоть до коронационных торжеств Екатерины, состоявшихся 7 мая 1724 года. Там же находился весь двор с иноземными послами - в ожидании возвращения царя из Персидского похода, в который Петр I позвал и П.А. Толстого. Вольному же человеку Рагузинскому не было резона торчать все эти долгие месяцы в Москве. Его деловая резиденция находилась в Нежине, на черниговщине. Многочисленные торговые интересы графа имели самую широкую географию, от Петербурга и Архангельска до южной Гетманщины. Разумеется, после столь многолетнего отсутствия в России он должен был заняться разъездной инспекцией предприятий, оставленных на «приказчиков». Поэтому более менее оседлую жизнь он мог вести позже, уже в Петербурге, когда туда вернулся, наконец, и государь, и двор, и иноземные послы.
К тому времени развитие европейских событий сделало советы и негласные услуги Рагузинского снова необходимыми царю. Потому что результаты успешного персидского похода Петра I вернули неустойчивость в отношения с Портой. России, истощенной двадцатилетней Северной войной, совершенно не нужна была еще одна тяжелая борьба, теперь уже на южных рубежах. Реальными же рычагами влияния в Стамбуле по-прежнему располагала исключительно Франция.
А это повлекло за собой оживление интереса Петра I к упоминавшейся выше дипломатической миссии специального французского посланника Жака де Кампредона, прибывшего в таком качестве в Петербург осенью 1721 года. В возникшей дипломатической игре, которую мы уже кратко описывали, не мог не быть замешан такой испытанный специалист на турецком и французском направлении внешней политики России, как граф Савва Владиславич-Рагузинский.
Никитин же осел на берегах Невы с мая 1724 года. Он находился там же, несомненно, и 12 октября 1725 года, когда огромный обоз экспедиции Рагузинского тронулся со скрипом из столицы в продолжительное путешествие в Китай3. Из этих дат возникает в первом приближении окно возможностей для создания Никитиным искомого портрета Рагузинского: май 1724 — сентябрь 1725 года. На нем мы и остановим окончательный выбор.

4.3 О личных связях некоторых персон

Если же предполагаемый заказ на портрет Рагузинского был дан Никитину каким-то частным лицом, особо расположенным к графу Савве, то, помимо упомянутого престарелого графа Петра Андреевича Толстого (1645-1729), заказ мог быть сделан его сыном, относительно молодым Петром Петровичем Толстым (? — 4 ноября 1728), который должен был испытывать теплые чувства к графу Савве со дней своего детства. К его личности нам еще предстоит вернуться.
Нам важно отметить, что в литературе иногда приписывают Петру, младшему сыну П.А. Толстого, возраст его старшего брата, Ивана Петровича (ок. 1685-1728). Источником ошибки является, видимо, возраст лица, представленного на портрете в Русском музее, известном как изображение П.П. Толстого. В действительности, Петя Толстой должен был появиться на свет незадолго до отбытия отца послом в Порту в 1702 году. Это следует из того факта, что в 1712 году именно Савве Рагузинскому было поручено обучать в своем доме «грамоте руской» и «писать» сына Петра Андреевича Толстого, который дважды, в период 1710-1713 гг., томился в Семибашенном замке, в Оттоманской Порте.
Адмирал Ф.М. Апраксин давал советы Рагузинскому по воспитанию юнца: «Когда он к Москве прибудет, изволь ево в том нудить и матери ево воли в нем не давай, чтобы к приезду отцову выучитца мог»4.

Приведенные подробности призваны показать нам степень не только деловой, но и личной близости трех персон: Рагузинского, старшего Толстого и адмирала Апраксина. Эти три человека, как увидим, будут союзниками в дипломатических баталиях в критические для нас месяцы 1725 года.

Есть и ряд других факторов, показывающие неизбежность доброго знакомства Рагузинского с кланом Толстых. В том 1725 году младший сын Толстого, Петр Петрович, был всего лишь мирным полковником в Нежинском полку, то есть административно-территориальным старшиной в том самом малороссийском Нежине на черниговщине, где находилась главная деловая резиденция графа Саввы Рагузинского. Женат младший Толстой был, заметим, на дочери гетмана Скоропадского, которого писал Иван Никитин тремя годами ранее в Москве5.

4.4 О методике дальнейших исследований

Достоверность вводимого в научный оборот факта будет безоговорочно признана в том случае, если его обнаружение восходит к подлинному архивному документу. Но и в этом случае должно было бы оставаться сомнение в адекватности понимания историком смысла и назначения не то что каждой фразы, но даже каждого слова старинного текста.
Ведь эти документы писались людьми прошлых столетий, чей менталитет создавался средой обитания, разительно, до неузнаваемости, отличавшейся от современной историку.
Взять, например, П.Н. Петрова, замечательного ученого-архивиста XIX века, автора знаменитой фундаментальной статьи об Андрее Матвееве и Иване Никитине, вышедшей в 1883 году. Но и он порой понимал архивные документы начала XVIII века умом обитателя конца XIX века. И, например, вывел «на кончике пера» существование у Андрея Матвеева сестры Екатерины, так и оставшейся мифической.

Нельзя с полным доверием отнестись и к переводам депеш 1720-х годов французского посланника в Петербурге Жака де Кампредона, сделанным для Сборников императорского Российского Исторического Общества (РИО) в 1883-1885 годах. Нам еще предстоит указать на поразительные ошибки анонимного переводчика и оплошное вмешательство редактора указанных Сборников.

Уже из этих примеров видно, что критическая ревизия устоявшейся трактовки архивных текстов содержит потенциал содержательных открытий. При условии, конечно, что «ревизор» настолько погрузился в мир составителя старинного документа, что сумел прочесть текст именно его глазами.
Адекватное понимание давно введенных в научный оборот текстов является тем резервом возможностей, на который ориентируется наша методика исследований.
У этой методики есть типовая несущая логическая конструкция, адаптированная к факту крайней скудости первичных архивных документов по Никитину. В математике и статистике подобный метод называют интерполяцией. (Это способ нахождения неизвестных промежуточных значений величины по имеющемуся дискретному набору известных ее значений). Нами выстраивалась непрерывная логическая цепь гипотез, берущая начало в документально подтвержденном факте. В этой цепи каждый следующий тезис вытекал как следствие предыдущего, неизбежное и обязательное. Последнее звено цепи должно «упереться» в другое документально подтвержденное свидетельство. Если это происходит, значит, доказана справедливость гипотезы последнего звена цепи. В силу причинно-следственных связей между звеньями, оно, это доказательство, верифицирует всю логическую цепь, то есть каждое из ее звеньев.

Для иллюстрации методики воспользуемся примером, который попутно позволит кратко изложить некоторые необходимые для дальнейшего результаты, опубликованные в предыдущих книгах автора.
Эти данные были призваны показать, что давнее и близкое знакомство вельможного графа Владиславича - Рагузинского и скромного живописца Никитина давало последнему все возможности изучить личность своего покровителя и, как мы надеемся, будущей модели. (Ниже мы добавим к прежним и некоторые новые результаты). Заметим попутно, что сам факт столь доверительных отношений между этими людьми вовсе не тривиален. Не следует упускать из виду дистанцию в иерархическом ранге, разделявшую вельможного графа и русского художника, в те времена, напомним, мало отличавшегося по статусу от простого мастерового.

Интерес автора к фигуре Рагузинского впервые возник при изучении документов, относящихся к периоду длительного пребывания Никитина в Венеции в 1716-1717 годах. В те месяцы в мастерских ведущих венецианских скульпторов, как помним, разворачивалась работа по грандиозному заказу на скульптуру, сделанному Рагузинским по поручению царя. Знакомство с деталями этого затяжного процесса привело автора к мысли о неизбежности длительного и тесного сотрудничества в Венеции маститого коммерсанта Рагузинского и уже признанного на родине художника Никитина.

Столь же несомненным виделся и интерес друг к другу этих неординарных личностей. Оказалось, что европеец по образованию, процветающий негоциант и кавалер Сава Владиславич соприкоснулся в Венеции не с малограмотным самоучкой — московитом по фамилии Никитин, а с человеком, также получившим в юности европейское образование и воспитание — в Голландии. Значит, они были интересны друг другу и как собеседники, круг обсуждений которых мог охватывать абстрактные, чисто умозрительные темы, включая вопросы изящных искусств.

Такого рода знакомство должно было продолжиться после возвращения обоих в Россию. А именно - в Москве, в 1722 году, где Никитин, конечно, посещал роскошную московскую резиденцию графа Рагузинского. Оказалось, что на «заднем дворе» этой усадьбы Рагузинского, имевшего самые обширные деловые интересы в Малороссии, располагалось Малоросское Подворье. Более того, именно в доме графа размещалась высшая малороссийская старшина, наезжавшая по исключительным случаям в первопрестольную6. Такие оказии возникали как раз в 1722-1723 годах, когда томившийся без дела в Москве Никитин охотно принял бы предложенный заказ на портрет знатной и состоятельной малороссийской персоны.
Если же последней был сам гетман, то на портрете обязательно присутствовал бы в каком-то виде узнаваемый символ его звонкого звания. Вот таким путем мы пришли к обнаружению сначала портрета гетмана Скоропадского (по гетманскому бунчуку), а затем к идентификации изображенного на портрете «напольного гетмана» как черниговского полковника Павла Леонтьевича Полуботка7.

Затем у автора появились основания заподозрить, что знакомство Никитина и Рагузинского вполне могло возникнуть задолго до их совместных венецианских приключений. Такое допущение сразу побудило обратиться к единственно подходящей, до-итальянской, работе Никитина, которая могла иметь опосредствованную связь с Рагузинским — к исчезнувшей во время войны подписной и датированной 1715 годом картине Никитина «Портрет казака в красном». Она известна сегодня только по черно-белой фотографии.

Предположение о том, что этот экзотический для придворного портретиста «фольклорный» заказ был выдан Ивану Никитину именно по инициативе Рагузинского, превратилось в уверенность - после идентификации человека, изображенного в черногорской капе, как бывшего легендарного предводителя восстания в Черногории, бравого Михаила Милорадовича, основателя известного графского рода. Этот протеже серба Саввы Рагузинского останется в России и в том же 1715 году осядет полковником в малороссийском Гадяче.

Затем стали проясняться и вероятные обстоятельства первого знакомства живописца с «иллирийским кавалером» Рагузинским. Последний был одной из ведущих фигур, привлеченных А.Д. Меншиковым к реализации грандиозного поручения царя — организовать в России, практически с нуля, производство сукна для обмундирования создающейся огромной армии и флота. Выходило, что практическая деятельность Рагузинского в указанном плане неизбежно включала его частые визиты в созданный и действующий в Москве с 1705 года центр суконного дела — известный Суконный двор, ставший с 1720-годов знаменитой суконной мануфактурой купца Щеголина.

Располагалась она в огромном здании, в усадьбе на берегу Москвы-реки, прямо напротив Кремля. Мы нашли архивный документ, удостоверяющий принадлежность указанного здания уже упоминавшемуся священнику Петру Васильеву, бывшему духовнику Петра I, приходившемуся дядей Ивану Никитину, - как супруг попадьи Федосьи, в девичестве Никитиной, родной тетки нашего живописца8.

Уж в его-то доме молодой художник, несомненно, гостевал, скорее всего - проживал там после своего возвращения из Голландии в Москву около 1705 года (и до переезда в Петербург около 1712 года). А это делает встречу молодого Ивана Никитина с Саввой Рагузинским в указанные годы практически неизбежной.

Вся изложенная логическая цепь фактов и обстоятельств жестко сводила вместе имена казалось бы чуждых и далеких друг от друга персонажей: живописца Ивана Никитина, богатейшего вельможного графа Владиславича — Рагузинского, близкого советника царя, и представителей верхушки малороссийской старшины.
Кроме описанного сходящего множества косвенных обстоятельств, имеется, как мы показали, архивный документальный источник, венчающий построенную логическую цепь в качестве замкового камня. Он связывает в один узел названные разнородные лица и судьбы. Этот уникальный документ, известный как письмо Ивану Никитину от некоего «Г. Грабнецы з Розенбергу» чрезвычайно интересовал всех серьезных исследователей жизни и творчества Ивана Никитина.

Его 18 мая 1733 года перехватил караул в московском доме петербургского арестанта Ивана Никитина. Но никому из историков не удалось ни идентифицировать отправителя письма, ни правдоподобно объяснить темный смысл послания, чье содержание сохранилось лишь фрагментарно. Проследив наш процесс его расшифровки, мы проиллюстрируем практическое применение общей методики исследований автора.

Было известно, что письмо за подписью «Г. Грабнецы з Розенбергу» доставили в московский дом Ивана Никитина «в приходе у Ильи Пророка», находившийся «за крепким караулом». В строке адреса были упомянуты фамилии Никитина и некой особы Юшковой. Ей же «и з детками» в тексте письма передаются приветы. Означенная Анна Юшкова являлась камер-фрау императрицы Анны Иоанновны и сестрой Марии Маменс, жены живописца Ивана Никитина9.
Нам удалось раскрыть загадки этого письма, правильно истолковав его смысл только потому, что мы уже знали о контактах Ивана Никитина с представителями малороссийской старшины. Только эта догадка и адекватная расстановка знаков препинания в письме позволили раскрыть его смысл и имя загадочного «Грабнецы з Розе...».

Эта таинственная фигура оказалась известным историческим лицом, украинским писателем, историком и интеллектуалом Г. Грабянка из Розенбуша (Розбушевка, Розбишевка), бывшим сидельцем по делу напольного гетмана Павла Полуботка.

Григорий Иванович Грабянка стал к тому времени полковником в Гадяче, упоминавшемся выше в связи с именем М. Милорадовича. А маетность (имение) Розбушивка (или Розбишевка), как мы показали документально, принадлежала никому иному, как графу Савве Рагузинскому.

И именно последний был настоящим адресатом письма, пересланного в дом Ивана Никитина ввиду того, что отправитель Г. Грабянка не знал актуального места пребывания чрезвычайно мобильного графа Саввы.

С этим посланием связан и другой, ранее не упоминавшийся, пример адекватной «дешифровки» нами разрозненных архивных документов, как правило, оторванных от смыслового контекста. В московский дом Никитина было доставлено на самом деле не единичное послание, а пакет корреспонденции, в котором к латинскому письму Григория Ивановича Грабянки были приложены еще иноязычные краткое письмо и записка, «цыдулка».

К сожалению, оригиналы всех этих корреспонденций до нас не дошли, сохранились лишь обрывки корявых переводов, сделанных переводчиком Коллегии иностранных дел А. Волковым. Их факсимиле мы привели в предыдущей книге10.

Там же была подробно рассмотрена и «цыдулка», содержавшая несколько читабельных слов. Оказалось, что она представляет собой, по всей вероятности, краткое деловое сообщение одного из итальянских коммерческих агентов Рагузинского, проследовавшее в Москву транзитом через маетность графа в гадячском полку.

Краткое же второе письмо в присланном пакете корреспонденций мы в предыдущей книге обошли вниманием. Причина тому проста - утрата почти всего текста его перевода. И все же о нем кое- что было известно, причем достаточно любопытное. В протоколе допроса Никитина в Тайной канцелярии это письмо отмечено как «писанное от гиссена якобы об отсылке к нему Никитину писма по протчем же»11. От перевода самого письма сохранился лишь столбец слов, завершающийся фамилией «гиссен». Н.М. Молева, без ссылки на источник, добавляет важное обстоятельство: письмо это было написано по-французски12.
Комментаторы данного письма уверенно выдвигали единственное предположение, не приводя в его обоснование никаких аргументов, кроме самой фамилии: отправителем был барон Генрих Гиссен (Гюйзен, Гизен, Гисен), личность, известная в русской истории. Но тогда повисал естественный вопрос о том, каким образом автор французского письма, немец по происхождению, мог соотносится к русскому живописцу Ивану Никитину, не владевшему, насколько известно, французским языком. Покажем, что загадка и этого письма немедленно прояснится, если принять, что его утраченный текст имел отношение к малороссийским торговым делам подлинного адресата письма — негоцианта Саввы Рагузинского.
В петровскую эпоху одним из самых прибыльных дел для крупных землевладельцев в теплой Малороссии было заведение табачных плантаций, а для таких тороватых людей, как коммерческие агенты Саввы Рагузинского в Нежине — поставка табака на север, в Петербург и другие города России. Сошлемся в качестве примера высокой доходности этого промысла на тот факт, что упоминавшийся выше молодой нежинский полковник П.П. Толстой, сын П.А. Толстого, отпраздновав свадьбу с дочерью гетмана Скоропадского и поселившись в Глухове у вельможного тестя, получил от него щедрый подарок — «право табачной десятины»13.
Но табачные листья необходимо превратить в товар, в конечные изделия разных видов потребления продукта. В качестве профессионала нового для России дела, в страну прибыл некий француз, табачный мастер. Вследствие чего в архиве «Кабинета Петра I» в записи за 1718 год появилось «Дело о табашном мастере францужанине Гисоне и с копиею контракта 16 листах»14. Обратив внимание на дату регистрации копии обширного контракта, посчитаем весьма вероятным, что и этого француза, как и великана Буржуа, позвал в Россию все тот же Савва Рагузинский - во время своего пребывания в Париже в 1717 году. Нанял он табачного мастера, вероятно, по поручению царя, для государева дела внедрения табакокурения в России, но, как обычно, и в собственных коммерческих видах на прибыльное разведение указанного растения в своих обширных малороссийских угодьях .
Поэтому в пакете корреспонденции, предъявленной на допросе Никитину, была, конечно, краткая деловая записка по-французски от табачного мастера, состоящего в малороссийской коммерческой сети Саввы Рагузинского, с фамилией Гисон или близкой к ней по звучанию. Ведь именно Рагузинский, едва обосновавшись в России, добыл себе монопольное право на сделки с табаком15.
Мы рассмотрели столь подробно этот частный эпизод не только для того, чтобы предъявить очередное документальное доказательство наших предыдущих заключений. (Оно появилось после детального изучения многообещающего «французского следа» в биографии Рагузинского). Еще одной целью было показать, сколь меняется смысл старинного документа, если его читать глазами не наших с вами современников, а автора текста, с его менталитетом человека петровского времени.
С этим предостережением вернемся к нашей теме, в 1725 год, к персоне графа Владиславича — Рагузинского, чей портрет мы разыскиваем. Поскольку автор намерен найти новые факты в уже известных документах 1725 года, необходимо почувствовать их исторический контекст так, как его ощущали участники тех событий. А он связан с историей русско-французских отношений в XVII – начале XVIII века.

 

4.5. К истории отношений с Францией

В центре дипломатической активности в 1724-1725 годах, в которую, как увидим, оказались глубоко погружены Толстой, Рагузинский и адмирал Апраксин, были переговоры о едином союзном договоре России с Францией и Англией. Их вел, как помним, в Петербурге французский посланник Жак де Кампредон. Выдвижение на передний план наших исследований именно французского посланника требует некоторых пояснений, поскольку никак не соответствует традиционному для тех времен уровню русско-французских отношений16.
В самом деле, по географическому своему положению оба государства были отделены друг от друга многими странам, препятствовавшими всяким непосредственным связям между ними. Для отрезанного от моря и замкнутого московского государства Франция являлась страной, с которой почти невозможно было поддерживать постоянные торговые обороты и политические сношения. Для Франции же московское государство было отдаленной малопонятной «Московией», имеющей азиатские государственные порядки, законы и нравы.
Сверх того, политические интересы России и Франции совершенно не сходились между собой в XVI и XVII веках: друзья Франции - Турция, Швеция, и Польша были заклятыми врагами России. Франция, как ближайшая союзница Швеции и Польши, постоянно должна была сталкиваться с их врагом — московским государством.
Опорой внешней политики французских королей, со времен Франциска I, были союзные и дружеские отношения с Оттоманской империей, Швецией и Польшей17. Для борьбы с императором Карлом V король Франциск I вступил в союз и дружбу с султаном Солиманом II. С тех пор Франция и Турция вместе сражаются против габсбургской династии и Австрии. Союзный договор между султаном и французским королем был подписан в 1536 г. Тогда же Солиман утвердил торговое соглашение — так называемые капитуляции, на основе которых французские купцы получили право вести свободную торговлю во всех владениях Османской империи.
Для нас же чрезвычайно важно отметить, что со времени короля Франциска I иностранцы - христиане могли свободно жить в Турции и заниматься там льготной торговлей исключительно под защитой французского флага. Мы уже упоминали, что именно так вел свои дела и процветал в Стамбуле в начале XVIII века негоциант Сава Владиславич, ставший позднее известным в России под именем графа Саввы Рагузинского.
Другим союзником Франции на протяжении нескольких веков была Швеция18. Со времен Тридцатилетней войны Франция всегда рассчитывала на Швецию при исполнении своих политических планов против Австрии, и, как пишет историк Ф.-Ф. Мартенс, шведское правительство великодушно жертвовало кровью своих подданных для поддержки видов французской политики в центральной Европе. Этим и объясняется прошведская позиция Франции и ее представителя в Стокгольме Кампредона на упоминавшихся петербургских переговорах в первой половине 1721 года.
Неприязненные отношения между Россией и Францией продолжались в начале царствования Петра I, который был воспитан в чувствах подозрительности и недоверия к Франции. Веские основания к ним давала враждебная политика Людовика XIV в отношении Москвы. В немалой степени предубеждениям царя способствовали антироссийские происки в Стамбуле французского посла Ферьоля в 1707 году, стремившегося поссорить Османскую империю с Россией. Впрочем, как отмечал Ф.-Ф. Мартенс, эти личные чувства нисколько не останавливали Петра I живо интересоваться «всеми завоеваниями французского гения в области промышленности, мореплавания и наук. Он следил не только за всеми ходами французской политики, но равным образом интересовался нравами и обычаями блестящего французского общества начала прошлого века»19.
По мере того, как армии коалиции в войне за «испанское наследство» одерживали одну победу за другой над французскими войсками, а старые союзники Франции: Швеция, Турция и Польша обнаруживали свое полное бессилие, король Людовик XIV стал тяготиться такими бесполезными союзниками, как Карл XII, разбитый наголову под Полтавой и турецкий султан, не сумевший воспользоваться прутской ситуацией.
В этих условиях в Версале начал обсуждаться вопрос, а не следует ли постараться приблизить Московию к Франции. Но что, собственно, ослабевшая и обедневшая Франция имеет предложить стремительно набирающей мощь победоносной России? Что может выставить для прельщения ее в торге? Только французское влияние внутри стана врагов России. В частности, она могла бы побудить султана открыть для русских судов Босфор и Дарданеллы. Прозвучала в Версале и идея о посредничестве французского короля между Россией, Швецией и Турцией. Со своей стороны, Петр I подозревал, что Версальский двор, через своего представителя в Порте, подзуживал турок опять объявить войну России.
Французский король предлагал России свою помощь в заключении мира с Турцией, но при условии, что он сольется с миром и со Швецией. Головкин и Шафиров объявили французскому посланнику Балюзу, что царь с удовольствием примет посредничество французского короля для заключения мира между Россией и Турцией, но наотрез отвергли это посредничество для заключения мира с Швецией.
Старый король Людовик XIV оставался до своей кончины привержен исторической традиции французской политики и не отказался от векового друга и союзника — Швеции. Он не желал признавать за Россией то ее место среди европейских держав, которое она завоевала своими победами. Только после смерти короля французская политика совершила радикальный поворот. 29 апреля 1717 года Петр I прибыл в Париж, где оставался до 20 июня. Там его ждал, напомним, вызванный государем в Париж Савва Рагузинский, с которым царь желал держать совет по некоторым государственным делам. К этому важному моменту мы еще вернемся.
Петр I стремился во чтобы то ни стало отделить Францию от Швеции и подготовить таким образом возможность покончить с Северной войной, истощавшей Россию. Перед отъездом царя из Парижа принц-регент, герцог Орлеанский, принужден был обещать ему, что переговоры о союзном трактате будут продолжены в Амстердаме. Там, в августе 1717 года, они действительно привели к подписанию союзного трактата между Россией, Францией и примкнувшей к ним Пруссией.
В силу Амстердамского трактата Франция приняла на себя посредничество между Россией и Швецией для заключения мира. Но Версальский двор и не думал всерьез о союзе с русским царем - по причине полного подчинения своей политики правительству Англии. Последнее же находилось в натянутых отношениях с Россией и открыто поддерживало Швецию против Петра I.
Английский посол при французском дворе Стерс побуждал принца-регента вступить в оборонительный союз с Англией и Швецией для противодействия планам русского царя, «угрожающего спокойствию всей Европы».
После смерти короля Карла XII вялый французский принц-регент все-таки предложил царю свое посредничество для заключения мира с Швецией. Последовавшая длинная череда интриг привела в итоге в Петербург 8 февраля 1721 года французского посла в Стокгольме Жака де Кампредона. Он в январе получил приказание отправиться в Россию в звании чрезвычайного посланника для исполнения роли посредника между Россией и Швецией. Ему было предписано Версалем стараться уменьшить тяжесть мирных условий, предъявленных Россией Швеции. (Хорошо бы царю удовлетвориться Ревелем во всем Прибалтийском крае). Вот с каким начальным багажом прибыл в первый раз в Петербург опытный французский дипломат Жак де Кампредон. Так начался его пятилетний дипломатический марафон в России.

Начав с краткого обзора миссии Кампредона, мы установим затем такие обстоятельства , которые прольют новый свет на ее ход, позволят установить некоторые неизвестные до сих пор исторические факты и, наконец, доказуемо выявят особую роль, сыгранную в ходе миссии Кампредона двумя графами - П.А. Толстым и В.Л. Рагузинским. Именно она, эта роль, и предопределит те драматические события 1725 года, которые повлекли за собой, как мы предполагали, создание в том году Иваном Никитиным портрета графа Саввы Рагузинского.

4.6. Краткий обзор двух этапов миссии Кампредона

Вести переговоры с Кампредоном царь поручил Головкину, Толстому и Шафирову. Но сам Петр I неоднократно входил в зал заседаний и лично высказывал Кампредону на немецком языке свои требования20. На все увещевания Кампредона умерить условия мира, предъявленные Швеции, царь отвечал смехом21. Французский посланник ничего не добился. Обнаружилась полная невозможность соглашения между русскими уполномоченными и французским посредником. Обходились с ним в тот первый приезд в Петербург достаточно бесцеремонно. Так, его заставляли ждать целые часы начала приема. Когда Кампредон, пойдя на максимально дозволенные уступки, сказал русским уполномоченным, что регент Франции мог бы убедить Швецию уступить царю завоеванные им Кексгольм до реки Систербека, Петербург и Ингрию до реки Наровы, присутствовавшие канцлер Головкин, Толстой, Шафиров и Остерман, естественно, громко расхохотались. В сущности, посланник хотел убедить царских министров отказаться от многовековой цели московского государства — прочно выйти к морю. Отказаться, исходя из христианского чувства сострадания к побежденной Швеции. Свое отчетное донесение в Версаль эмиссар Кампредон оканчивает словами: «Смею вас уверить, что мне никогда не случалось испытать пребывания, более неприятного, чем здесь, … к тому же заметно, что здесь не очень расположены в мою пользу, по причине продолжительного пребывания моего в Швеции». В конце марта 1721 года он бесславно выехал в Швецию.

Обратим внимание на краткость его первого визита в Россию: он продолжался менее двух месяцев. Удивительно, но Кампредон считал причиной дипломатического провала своей первой краткой миссии в России исключительно скаредность принца-регента. Вот если б Версальский двор согласился пожертвовать 40.000 червонцев для подкупа русских министров, которые, по его словам, все продажные, то тогда можно было бы еще спасти Швецию. Поразительна некомпетентность дипломата такого ранга и опыта, наивно верившего, что подкупленные министры способны заставить царя отказаться от своих целей, для достижения которых Петр Великий вел разорительную Северную войну в продолжении 20 лет. Нам очень важно отметить, что Кампредон совершенно не представлял себе реальную обстановку ни в стране, ни при петербургском дворе, к которому он был делегирован. (Слухами же о продажности петровских министров его мог снабдить сидевший в Петербурге бестолковый французский торговый агент Лави. Тот самый, который воодушевленно доносил во Францию , что приезд Кампредона «невыразимо обрадовал жителей этой столицы»). А Кампредон, напомним, через полгода, в октябре 1721-го, вернулся в Петербург уже в качестве официального представителя Франции (chargé d'affaires) в России. Целью его второй, главной, миссии в российской столице было добиться заключения союзного трактата. Естественно, если дело случится на выгодных для Франции условиях. Однако, переговоры Кампредона о таком союзе в тот момент не могли завершиться успехом. Ведь для Петра Великого подобный альянс имел бы смысл в качестве противовеса к Англии, враждебной России. Но истинный руководитель французской политики, кардинал Дюбуа, и не думал отказаться от союза с Англией. Начало переговоров Кампредона в Петербурге сложилось для него обескураживающе. Их фактически открыла беседа российского государя с посланником французской короны. Проходила она в атмосфере отнюдь не дружественной, а неожиданная тема, с порога поднятая царем, не могла не застать француза врасплох. Петр I тут же объявил ему о своем убеждении, что самые секретные предложения России Версальскому двору немедленно сообщались в неприятельский Лондон. Судя по всему, Кампредон не рискнул поставить под сомнение слова царя об утечках, но усомнился в виновности именно французской стороны.
Однако, настоящей бедой для Кампредона являлись длительные задержки с получением инструкций от инертного Версальского двора. Посланник ожидал их месяцами22. Наконец, в октябре 1722 года Кампредон получил инструкцию от Дюбуа23. Смысл ее состоял в том, что у посланника нет цели особенно хлопотать о заключении союза с Россией. Но она появится, если в союзный трактат будет включено положение о вступлении Англии в проектируемый союз. А случись война между Россией и Турцией, она не должна считаться casus foederis, т. е. случаем, при котором вступают в силу союзнические обязательства Франции по данному договору. Это были условия, менее всего приемлемые для царя24. Со своей стороны, Петр I выразил желание выдать младшую дочь Елизавету за герцога Шартрского. Кардинал Дюбуа не отверг этого проекта. При условии, конечно, если Россия обеспечит за указанным герцогом вступление на польский престол. Дюбуа предписал Кампредону предложить, чтобы брак с Елизаветой был отложен до кончины польского короля и вступления герцога на польский престол.
На основе полученных инструкций Кампредон составил проект союзного трактата и предложил его вниманию Остермана. Тот заметил, что если вступление в союз Англии есть его условие, то трактат о нем никогда не будет одобрен царем. Равным образом нереально выдвинутое условие для заключения брака Елизаветы. Тем временем, с наступлением совершеннолетия Людовика XV и смертью кардинала Дюбуа, на место последнего был назначен граф де Морвиль. В депеше нового министра к Кампредону от 16 августа 1723 года25 де Морвиль подтвердил категорическую приверженность пункту о включении в союз Англии, что делало заключение союза с Францией невозможным для Петра I. Тогда было решено, что русские министры представят свой контр-проект союзного трактата. Бесплодные переговоры Кампредона с русскими министрами тянулись до самой кончины императора в  январе 1725 года. Смерть Петра I только приостановила переговоры о франко-русском союзе,но не прекратила их. Напротив, в царствование Екатерины I эти переговоры поглощают внимание обоих заинтересованных правительств. Наиболее последовательным и мощным поборником союза именно с Францией был и до самого конца оставался Петр Андреевич Толстой. Переговоры оборвало заключение союза между Россией и Австрией, заклятым врагом Франции. Таким образом, и вторая миссия Кампредона в России кончилась фиаско, на сей раз сокрушительным. Такой итог его напряженных пятилетних трудов и борьбы в Петербурге кажется несправедливым, но объяснимым. Мы видели, сколь чуждой была ему terra incognita - русская правительственная среда, где он очутился в свой первый приезд в Петербург, еще совсем недавно, в феврале 1721 года. Проявленная этим искушенным дипломатом наивность в переговорах свидетельствует не только об иллюзорности целей, поставленных ему несведущим кардиналом Дюбуа, но и об абсолютной изоляции вояжера в Петербурге, не позволившей ему оперативно сориентироваться в новой для дипломата сложной обстановке. В подобном же положении пребывал он и в начале своей деятельности в качестве официального французского посланника. Но в ее апогее, наступившем в том самом 1725 году, вскоре после кончины императора, тот же Жак де Кампредон являл в российской столице чудеса осведомленности, дипломатической ловкости и эффективности скрытого влияния. «Эффект Кампредона» состоял в том, сколь стремительно этот европеец набрал компетенции, сделавшись не только одним из самых осведомленных людей в государственных секретах России, но и обретшим рычаги реального влияния в ее высших правительственных кругах. Вот тот феномен, мимо которого прошли историки. Именно он привлек наше особое внимание, и, как оказалось, не напрасно. Ниже мы намерены показать,что данное чудо является рукотворным, созданным целенаправленными усилиями двух графов: П.А. Толстого и С.Л. Рагузинского.


4.7 Успехи господина де Кампредона

Доказательства существования «феномена посланника Кампредона» содержатся в сохранившейся переписке этого французского представителя с Версалем. (Ввиду значимости данного вопроса нам не обойтись без пространного цитирования соответствующих архивных документов). Всего через несколько недель после своего повторного прибытия в Петербург, 18 декабря 1721 года, Кампредон, не успевший толком обосноваться на берегах Невы, был вынужден в спешке выехать в путешествие в Москву — вслед за царем и двором — для продолжения празднований в честь Ништадтского мира26.
И уже 10 апреля 1722 года он в депеше из Москвы кардиналу Дюбуа демонстрирует удивительную осведомленность: «...Вот еще один /факт/, доказывающий всего яснее уверенность Царя в том, что Франция хотела только провести его своими предложениями союза. В прошлую пятницу Монарх приказал, чтобы кн. Долгорукий немедленно вернулся из Парижа и чтобы ему послано было 30, 000 руб., для покрытия расходов, сделанных им во Франции сверх своего жалования. … Сейчас узнал от лица, которому, как в.в. /вашему высокопреосвященству/ известно, дана мною тысяча дукатов, что герцог Голштинский настойчиво просил вчера Царя...»27. Значит, у Кампредона уже тогда появился некий платный осведомитель. Вряд ли то была птица высокого полета, поскольку его донесение не содержало особо секретных и важных данных. Однако, пройдет время, и источники тайных сведений для Кампредона станут обнаруживаться в самом ближнем окружении императора. Так, в письме посланника к де Морвилю из Петербурга от 1 декабря 1724 года содержались вести уже стратегического характера: «Сейчас узнал из вполне достоверного источника, что статьи брачного договора между герцогом голштинским и принцессой, старшей дочерью царя, окончательно установлены. … Для сохранения мира на севере крайне важно, чтобы дело это было решено вполне удовлетворительным для герцога Голштинского образом; только этим путем можно отнять у царя предлог к исполнению замыслов, которые, я знаю, он держит в голове, на случай, если упомянуты спор не будет решен полюбовно. Не подлежит сомнению, что в таком случае он добьется свержения короля шведского с престола и посадит на него своего зятя»28. Если мы сравним это письмо с первыми сообщениями Кампредона, то увидим скачкообразное возрастание его уверенности в себе, качества подготовленных им материалов и близость к царю его информаторов. Впрочем, были к тому времени у Кампредона осведомители и рангом пониже, но также имевшие (по случаю) доступ к государственной тайне. К последней относились, несомненно, подробные сведения о реальном состоянии здоровья императора в январе 1725 года, в его предсмертные дни. Имеется ввиду, конечно, итальянский доктор Аццарити, приглашенный в Россию, напомним, никем иным, как графом Саввой Рагузинским. Именно здесь будет уместно привести доказательства приятельства и негласного сотрудничества этого итальянского анатома с французским посланником в России. В депеше от Кампредона к де Морвилю, из Петербурга, от 30 января 1725 года (по григорианскому календарю) сообщаются подробности тяжелой болезни российского императора29: «...к ночи с ним опять сделался припадок задержания мочи, сопровождавшийся лихорадкой и сильными острыми болями. Вчера утром боли несколько утихли, но Царь все-таки призвал к себе одного итальянского доктора, приятеля моего, с которым пожелал посоветоваться наедине, в присутствии только переводчика. Доктора этого призвали так поспешно с приказанием, не медля ни минуты, явиться к Царю, что я перепугался, тем более, что до сих пор прочие врачи не допускали его до особы Монарха, о котором рассказывали, будто у него опухоль в нижней части живота и множество других болезненных явлений, казавшихся опасными. Однако вечером этот доктор итальянец приехал ко мне и успокоил меня. Он сказал, что хотя ему и приказано держать все в тайне, но из дружбы ко мне и зная, какое участие я принимаю в здоровьи Царя, он не скроет от меня истину30».

Фигурирует этот любезный доктор и в следующем сообщении Кампредона, от 8 февраля 1725 года (по григорианскому календарю): «...доктор-итальянец еще сегодня опять уверял меня, что крепкий организм Царя вполне поборет болезнь, если только Монарх будет следовать его советам»31. Через два дня, извещая Париж о смерти российского императора, Кампредон впервые указывает фамилию таинственного итальянского лекаря — Аццарити: «... В ночь с 20 на 21 января с ним сделался жестокий припадок задержания мочи. Ему дали обычные, употребляемые в таких случаях лекарства, и через несколько дней объявили, что всякая опасность прошла. Однако, призвали на совет нескольких врачей и между прочим некоего весьма сведущего итальянца, по имени Азарити. Когда ему объяснили причину болезни Царя, он признал ее излечимой, если последуют предлагаемому им способу лечения»32. В том же письме, описывая с мельчайшими медицинскими подробностями болезнь и смерть Петра I, французский посланник еще раз упоминает итальянца, причем, обратим внимание, в связке с именем П.А. Толстого: «...часов в десять утра, когда Царь попросил поесть и проглотил несколько ложечек поданной ему овсянки, с ним тут же сделался сильный пароксизм лихорадки. Тогда-то все поняли, что у него начался антонов огонь и что, следовательно, нет более никакой надежды. Ни один из врачей не осмеливался сообщить это известие Царице. Но когда Толстой спросил Азарити, тот сказал ему, что если для блага государства нужно принять какие-нибудь меры, то пора приступить к ним, ибо Царю недолго уже остается жить». 4.8 Агенты влияния в российской столице
К началу 1726 года французский посланник Жак де Кампредон располагал в Петербурге настоящей агентурной сетью. Возьмем, к примеру, его донесение французскому королю от 6 апреля 1726 года, написанное в разгар приготовлений царственной тещи герцога Голштинского к нападению с моря на датского короля33: «Сюда прибыло уже 14 полков, составляющих более 20 тысяч человек; остальные тоже в дороге и прибудут приблизительно через неделю. Вооружение продолжается с прежним рвением. Но некто, ежедневно извещающий меня о том, что делается на галерных верфях, говорил, что, по его мнению, только штук 45 или 50 старых галер годны для кампании».
Этот некто, «ежедневно извещающий», есть простой оплачиваемый шпион-наблюдатель. А вот анатом Аццарити и подобные ему не были, конечно, теми, кого мы назвали бы сегодня профессиональными разведчиками. Для характеристики таких людей скорее подошло бы такое современное определение, как «агент влияния». Подразумевается действительно влиятельный человек, который скрытно лоббирует в данной державе иностранные интересы. В этом смысле термина мы возьмемся доказать, что у Кампредона существовал в Петербурге любопытный кружок агентов влияния. Выявить последних не просто — по определению. Можно, однако, утверждать, что имеется необходимое и достаточное условие причисления индивида к агентам влияния. А именно, такому человеку должны предназначаться вознаграждения от иностранной державы в денежной или иной материальной форме, обязательно тайные, и именно за пособничество интересам оплачивающей услугу страны. Ввиду деликатности темы, не афишируемой, естественно, открытым текстом, нам пришлось повнимательнее изучать французские архивные дипломатические документы. В письме к Кампредону от 16 октября 1724 года, уже сам юный Людовик XV объявил посланнику короны свои инструкции касательно переговоров с российским правительством о заключении союзного трактата34. Имея их в виду, 3 мая 1725 года посол Кампредон составил обширнейший отчетный доклад на имя короля, в котором доложил, что успеха ему «и доселе достичь не удалось»35. Помешала посланнику «неровность в образе действий покойного Царя», который «вполне безосновательно объявил, будто требованием признать короля английского договаривающейся и главной стороной будущего союзного договора изменялись основания начала союза, потому что в начале будто бы … требовалось только, чтобы король английский был принят в союз на тех же основаниях, как короны шведская и прусская». Из дальнейшего текста письма Кампредона становится понятна причина адресации послания самому королю, а не, как обычно, министру графу де Морвилю. Он, посланник Кармедон, предвкушает, наконец-то, блестящий свой успех, и спешит сообщить юному монарху о свершившемся коренном переломе в политике русского правительства и его причине: «Есть много оснований полагать, что не умри Царь, переговоры и доныне находились бы в том состоянии неопределенности, в котором он держал их до последней минуты своей жизни». Но царь умер. Теперь же «Царица повелела … на официальном совещании заявить мне, что согласна заключить союз с королем английским.... Помянутое совещание проходило 19 прошлого апреля»36. Именно эти дни конца апреля - начала мая 1725 года мы называли вершиной деятельности Кампредона в России.
Оставался, правда, у русских министров еще ряд вопросов, продолжал Кампредон, таких, как признание российского императорского титула и условия допущения к союзу короля прусского. Конечно, следует удовлетворить и притязания герцога Голштинского на «датский» Шлезвиг. И, с меньшей степенью необходимости, - потребности герцога Мекленбургского, супруга Екатерины Иоанновны, также ущемленного в правах. Но тут как раз «вскрылась река и ледоход сделал невозможной переправу, а, следовательно, и сообщение с находящейся по ту сторону коллегией иностранных дел . Только 27 числа прошлого месяца русские министры … получили приказание Царицы пригласить меня на совещание». В ходе совещания, на котором не присутствовал заболевший Толстой, Остерман заявил посланнику, что Екатерина I «решилась заключить предложенный союз с В.В. и с королем английским на условиях, изложенных в русском контр-проекте...».

Кампредон на совещании отказался обсуждать последний, поскольку он «не уполномочен вести переговоры с русскими министрами» без получения инструкций, которые посланник запросит немедленно - по получении официального текста русского контр-проекта.

Кампредон продолжил свой доклад королю следующим любопытным сообщением: «... проект мне прислали лишь 29 вечером, а я, заметив неправильность нескольких пунктов, потребовал совещания на 30 число, предварительно послав просить расположенного к нам Толстого прибыть туда же. Этот министр ответил, что не в состоянии выйти из дому, но что мне известно, что он поддержит всякое выполнимое и клонящееся к облегчению переговоров предложение, и чтобы я, поэтому, продолжал твердо стоять на своем. При решении непременно спросят его совета...». Вот на основании таких слов депеши дипломата своему королю у нас появилось первое основание отнести П.А. Толстого к агентам влияния французского короля при русском дворе. Ввиду серьезности такого предположения, ему, конечно, потребуются дополнительные доказательства - в рамках сформулированного выше «критерия принадлежности» к агентам влияния. (Кстати сказать, в дальнейшем тексте доклада королю Кампредон роняет фразу: «Толстой в частной беседе говорил мне, будто прусский король... »).

Посланник следующим образом продолжает тему Толстого в более деловом и еще более пространном письме своему непосредственному начальнику, графу де Морвилю, датированном тем же днем, 3 мая 1725 года37: «P.S. В подтверждение изложенного мною в конце депеши к королю, граф Толстой прислал, за минуту до отъезда моего на совещание, одного общего приятеля нашего сказать мне, только под условием величайшей тайны, что все интриги канцлера Головкина, Остермана и Ягужинского в пользу герцога Мекленбургского останутся тщетными. Царица достоверно решила заключить союз, хотя бы в договоре совсем не упоминалось имя этого герцога. Поэтому в.с. /ваша светлость/ можете отнестись вполне хладнокровно ко всем представлениям /русского представителя в Париже/ князя Куракина по этому вопросу, не делая уступок»38.
Как стало понятно из дальнейшего хода событий, Кампредон на данной стадии переговоров старался выиграть время, необходимое для надлежащей разъяснительной работы в ближайшем окружении императрицы - с целью подкрепления уже гарантированной ему позиции Петра Андреевича Толстого. Конкретное наполнение этой работы Кампредон раскрывает во втором письме графу де Морвилю, все от того же числа, 3 мая 1725 года39. (Такая лихорадочная активность посланника может быть объяснена только критичностью наступившего момента и тотальной мобилизацией всех доступных ресурсов для завоевания замаячившего успеха всей его миссии). Текст данного дипломатического документа беспрецедентен и потому также требует пространного цитирования: «Повинуясь милостиво данному мне приказанию, в.с., назвать вам лиц, коим, по моему мнению, следует дать вознаграждение, беру на себя смелость послать в.с. двойной список. В одном помещены имена лиц, награждение которых может быть сделано открыто, по обычаю; в другом — тех, относительно которых должна быть соблюдена строжайшая тайна, хотя король может извлечь из них большие выгоды во всяком деле, о коем Е.В. угодно будет завести здесь переговоры. Повторяю, имена эти должны остаться тайной, ибо, узнай кто-нибудь даже из тех, кои сами возьмут награду, что и другому досталось кое-что, то голова этого другого подверглась бы неминуемой опасности (Так! - В.Г.). Дело настолько щекотливо, что если бы я заговорил о нем впоследствии с самими бравшими от меня, то они стали бы моими врагами, хотя я и знаю, что хорошее или дурное отношение их к Франции будет зависеть от большего или меньшего размера получаемой ими суммы. … Между тем, достоверно, что именно лица, имена коих стоят в прилагаемом списке, решают ныне все дела».

А далее в этом письме дается следующее обоснование полезности делу короля графа П.А. Толстого, имя которого фигурирует как в открытом, так и в тайном списке (с разными суммами, которые подлежат сложению при расчете): «Толстой сохранил существенное значение в правительстве, какие бы перемены ни произошли здесь. Царица, к которой он привязан из-за личных интересов своих, решительно не может обойтись без его советов. Это человек тонкого ума, твердого характера и умеющий давать ловкий оборот делам, которым желает успеха...». Не менее любопытна и характеристика адмирала Ф.М. Апраксина, также бенефициара по упомянутому списку, и также полезного для правого дела: «Адмирал Апраксин принадлежит к одному из самых знатных родов в России и, благодаря этому, а равно и должности, им занимаемой, будет всегда иметь влияние. Это, впрочем, добрейший вельможа, приятель Толстого, вполне разделяющий все его чувства; к тому же на него всегда можно повлиять через графа Саву, короткого друга и его и Толстого». (В оригинале40: “...et qu'on déterminera toujours par m. le comte Sava, son ami intime, aussi bien que m. Tolstoi”).
В тайном списке к вознаграждению - искомое перечисление тех, которых Кампредон в тот момент причисляет к своим агентам влияния. Среди них фигурирует и некто «граф Сава», без указания фамилии. Этой персоны, отметим, нет в открытой части «табели выплат».
Кампредон дает развернутую характеристику загадочного «графа Савы», упоминая, что происходит он из Рагузы. Отметим упоминание здесь имени П.А. Толстого, причем в любопытнейшем контексте: «Толстой ему /графу Саве/ многим обязан и редко делает что-либо без его совета». Похоже, в лице «графа Савы» впервые проступили контуры фигуры настоящего кукловода «кружка агентов влияния», по крайней мере, с точки зрения французского посла. К этим осторожным строкам письма мы обязательно в своем месте вернемся. К данному письму Кампредон приложил открытый и тайный списки персон с указанием сумм к выплате, тексты которых мы воспроизводим во французском оригинале и русском переводе из Сборника РИО, т. 58, 1887 года (ил. 58а,б)

 

Ил. 58а. Список Кампредона к открытому награждению.

                                                        Ил. 58а. Список Кампредона к открытому награждению


 

Ил. 58б.Список Кампредона к тайному награждению.

                                                      Ил. 58б.Список Кампредона к тайному награж

Яндекс.Метрика
В.П. Головков © 2014