Живописец Иван Никитин
Сайт историка искусства
Головкова Владимира Павловича
ДОКУМЕНТЫ
ИЛЛЮСТРАЦИИ
КОНТАКТЫ

                                                                       Глава 4 (продолжение 1)

В этих предложениях Кампредона своему министру ощущается дух времени. В ту эпоху подкупы иностранными дипломатами правительственных чиновников разных стран были занятием распространенным, если не рутинным. Например, сам Петр I пытался склонить герцога Мальборо к посредничеству в деле заключения мира между Россией и Швецией. А еще ранее похожим целям предназначалась «соболиная казна», которую везли в обозе Великого посольства 1697 — 1698 годов. Но в практике подобных дел принимающая сторона обычно знала границу между общей благосклонностью и государственной изменой, за которую влекли на эшафот. Поэтому иноземному куратору стоило бы проявлять определенную осторожность и оплачивать услугу не по словесным интервенциям интересанта на министерских совещаниях, а только после предъявления им осязаемого результата. Ведь иной влиятельный человек, скажем, Остерман или светлейший князь, может и деньги принять, и даже предоставить некую информацию, правдивую или нет, но в практических делах будет исходить из интересов собственной страны, что, конечно, куда безопаснее. Возникает, однако, очень важный для нас вопрос.

Каким образом мог не владеющий русским языком французский дипломат Кампредон столь стремительно создать в чуждой ему стране подобную всепроникающую «агентурную сеть»? Быть может, почву Кампредону подготовил его предшественник, упоминавшийся выше г-н Анри Лави (Henry Lavie), осуществлявший исключительно коммерческое представительство в Петербурге в 1713-1721 годах? Чтобы дать представление о том, какой задел этот человек был способен оставить Кампредону, процитируем выдержки из двух дипломатических депеш. Граф де Морвиль 3 сентября 1723 года указал из Версаля Кампредону 41: «Хотя вы и давно уже писали о необходимости отозвать из Петербурга г. Лави, но до сих пор не было возможности принять меры по этому предмету. Вы сами понимаете, что одновременно с приказом вернуться сюда, надо дать ему и средства уплатить свои долги, до отъезда. дабы отнять у него всякий предлог для отсрочки отъезда. Поэтому и рассчитываю на вас, соберите тайно все сведения, необходимые для того, чтобы я мог рассудить, какую сумму надо ему послать и как его вызвать так, чтобы Лави не знал, что мы совещались с вами насчет способов заставить его вернуться». Прошло 19 месяцев, и 5 мая 1725 года Кампредон в письме де Морвилю возвращается к вопросу долгов Лави в следующих выражениях42: «Граф де Морепа не прислал мне никакого приказа … насчет уплаты долгов Лави, и это ставит меня в большое затруднение. Долги растут от этой задержки, а Лави, оставшись без должности, ведет себя самым недостойным образом. Он сошелся с герц. де Санти, злейшим врагом Франции за границей, и, может быть, величайшим негодяем на свете. Лави поселился у этого человека, а дом их, находящийся как раз напротив царицына дворца, есть открытый притон...». Конечно, такой человек, как г-н Лави, не мог оставить Кампредону «агентурную сеть» в Петербурге. Ему ее создали другие, длинные местные руки, услужливые французской короне. Совершенство их техники, применявшейся в процессе многоходовой операции, мы намерены продемонстрировать читателю на поучительной истории другого французского негоцианта, жителя города Петербурга, безродного г-на Маньяна, заменившего, тем не менее, в российской столице самого Кампредона, когда тот был отозван в 1726 году. Подлинную биографию этого на удивление успешного господина автору пришлось реконструировать самостоятельно. Наш интерес к нему оправдан той ролью, которую сыграли в его судьбе граф П.А. Толстой и граф С.Л. Владиславич-Рагузинский. Вместе с тем, casus Маньяна любопытен и сам по себе, поскольку является, на наш взгляд, особой страницей в истории мировой дипломатии нового времени.

4.9 История господина Маньяна

 

Персона господина Маньяна, поверенного в делах Франции в России в 1726 — 1732 годах, многократно упомянута в архивных французских бумагах 1720-х годов, в том числе и в депешах Жака де Кампредона. Как это ни удивительно, в них нигде не указано имя этого простолюдина, занявшего в итоге столь видный дипломатический пост.

Случай вовсе не рядовой для сословной Франции начала XVIII века. Тем не менее, автору этих строк не удалось обнаружить личное имя г-на Маньяна не только в русских источниках, но и в опубликованном во Франции полном собрании французской дипломатической переписки 1720-х годов на российском направлении. Этот человек упоминается в дипломатических депешах либо просто по фамилии, либо, позже, более уважительно, как s-r Magman, то есть sieur Magnan, достопочтенный господин Маньян43. Тем не менее, несколько позже мы установим имя г-на Маньяна.

До того, как превратиться в приемника Жака де Кампредона на посту французского представителя в Петербурге, Маньян долгое время исполнял при нем обязанности посольского секретаря. Нам важно оценить ту степень доверия Кампредона к своему секретарю, которая определяла осведомленность последнего в дипломатических секретах Франции. Или, выражаясь современным языком - уровень его допуска к документам.

В ту эпоху в Европе, включая Россию, перлюстрация международной корреспонденции почтовыми ведомствами была делом рутинным. Велик был риск перехвата и специальных курьеров с дипломатической почтой. Поэтому уже тогда иностранные представительства шифровали наиболее секретные тексты перед их отправлением. В Петербурге эта ответственная операция было возложена именно на секретаря господина Кампредона. Он же превращался в специального курьера, который перевозит самые строгие тайны в собственной голове в виде словесного донесения своего патрона. В качестве хорошей иллюстрации сказанному сошлемся на депешу Кампредона к графу де Морвилю из Петербурга от 3 января 1726 года44. Датский посол в Петербурге Вестфален, говорится в письме, пришел к выводу, что нападение русских войск на Данию в интересах герцога Голштинского есть дело решенное, о чем следует немедленно уведомить Копенгаген. Он, пишет Кампредон, «умолял меня, ради бога, помочь ему тайно отправить курьера, так как опасался, что его остановят как-нибудь на дороге. Он клялся мне, что своевременное уведомление составляет жизненный вопрос для всего датского королевства и не лишено важности и для чести Е.В. и короля английского... . Я и сам думаю, что обстоятельства заслуживают внимания Их Величеств, и потому не затруднился оказать тайное содействие отправке курьера Вестфалена.
Он француз и легко может проехать под видом лакея моего секретаря, которого я решился послать /к вам/, будто бы по личным делам своим. Это человек разумный, знающий и верный, который может, если в.с. будет угодно, сообщить вам известные анекдоты, не могущие быть доверенными бумаге».
На самом деле, как оказалось, под видом лакея секретаря Кампредон послал самого своего секретаря. Отсюда его меланхолическое сетование в письме де Морвилю от 9 марта 1726 года: «У меня нет секретаря. Поэтому большая часть сегодняшнего дня — почтового — ушла на дешифрование различных, полученных мною депеш»45.
Кампредон, обратим внимание, характеризует секретаря как человека «разумного, знающего и верного», то есть хорошо ему знакомого, которому доверена устная передача важнейших «анекдотов», причем в критический момент всей миссии французского посланника. То есть с известиями чрезвычайной важности и срочности. С другой стороны, этот знающий человек, второе лицо после самого посланника, совсем не известен, как видно, французскому ведомству. Значит, его обнаружил на месте сам Кампредон, оценил и приспособил к делу.
Мы можем предъявить документальные следы кратковременного пребывания во Франции этой таинственной личности. В 2004 году в Париже вышла книга Жана-Пьера Пуссу, профессора истории Сорбонны, под названием «Французское влияние в России в XVIII веке»46. В ней, на с. 175, этот известный французский историк рассказывает о проблеме, возникшей в 1725 году перед аббатом Биньоном, куратором Королевской Библиотеки.

В конце 1724 года скончался весьма ученый г-н Гузэн, один из его штатных переводчиков, владевший славянскими языками - русским и польским. В течение 1725 года аббату Биньону никак не удавалось найти ему равноценную замену. Составляя проект изменений в штатном расписании Королевской Библиотеки, г-н Биньон, вспоминая покойного переводчика, записал: «Было немалым затруднением найти человека, способного его заместить, мало кто знал эти языки, а те, кто их знал, не были достаточно образованы для переводчика Королевской Библиотеки. Представился некий г-н Ле Маньян, который провел многие годы в Московии, изучив язык, но он ничего не знает … в польском языке. Впрочем, когда он узнал, что вознаграждение назначенного на эту должность не более 100 пистолей в год..., должность ему показалась столь мало желаемой, что ... он ни разу не появился в Библиотеке и не дал себе труда выполнить хоть одну работу. Г-н же де Морвиль, который его рекомендовал,...» перед тем отдавал предпочтение другому кандидату (ученому аббату Жирару).
Автор книги продолжает: «Случай Ле Маньяна, выходца из провансальской семьи, но рожденного в Константинополе, представляет собой превосходный пример обязательств, которые могли возникать в процессе подбора переводчика в Библиотеку, включая те, что заставляли щадить обидчивость высокопоставленных политиков (Морвиля, покровителя этого Маньяна)»47.
И далее в книге Ж.-П. Пуссу: «Следующее письмо /аббата Биньона/, написанное с бодрым юмором, может это пояснить. “Спустя год после смерти г-на Гузэна, превосходно исполнявшего функции переводчика с русского и польского зыков, г-н де Морвиль сделал мне честь рекомендовать для замещения этого места некоего г-на, именованного Ле Маньян, который долгое время пребывал в Московии. У этого человека, явившегося ко мне с письмом г-на де Морвиля, с видом довольно важным, я спросил, как он может унизиться до столь скромного поста, который приносит не более 1000 ливров в год. Он посмотрел на это предложение сверху вниз, но по прошествии двух месяцев явился ко мне с вопросом, не могу ли я ему выплатить деньги авансом. На что я ответил, что это не соответствует обычаю, по которому платят 15 или 18 месяцев после срока. Не знаю, понравилась ли ему моя речь, но он мне сделал реверанс, и с тех пор я о нем больше не слышал”».
Далее аббат Биньон, описав превосходные качества другого кандидата на место переводчика с русского и польского, продолжил: «Однако, я остерегся решить в его пользу, поскольку я знал о намерениях г-на де Морвиля... с тех пор, как он мне написал, что именно г-н Маньян заслуживает предпочтения». Наконец, Ж.-П. Пуссу сообщает сведения, позволяющие нам однозначно идентифицировать секретаря Кампредона: «Затем Ле Маньян объявляется в России как поверенный в делах Франции по отъезде посла Жака де Кампредона; он там провел многие годы в неопределенном статусе, более наблюдателем, чем принимающим решения. Но он получил инструкции от министра Морвиля 26 июня 1726 года и продолжал в 1727 году запрашивать оплату двух лет /формального/ пребывания в штате Библиотеки, к великому негодованию аббата Биньона».

Обретя эти сведения, мы можем вернуть к переписке Кампредона и де Морвиля зимой 1726 года. Французский посланник получил в Петербурге следующее письмо де Морвиля от 7 февраля, то есть написанное примерно через месяц после прибытия Маньяна, секретаря Кампредона, во Францию: «Присланный вами секретарь рассказал мне то, что вы справедливо не желали доверить бумаге. Надо сознаться, что в сообщенных вами подробностях есть вещи, переходящие границы вероятия. По крайней мере, я вынес такое впечатление, что на подобное правительство невозможно ни полагаться, ни рассчитывать когда бы то ни было. Очевидно, что страна эта может сделается вновь, как была прежде, опасной для соседей, но совершенно бесполезна для союзников своих. P.S. Не отсылаю еще к вам вашего секретаря, м.г. Подожду другого случая».
Содержание необычно эмоционального письма министра графа де Морвиля очень информативно, оно, помещенное в текущий исторический контекст, показывает нам характер секретного устного донесения, ради которого секретарь Маньян был срочно командирован во Францию. Конечно, Кампредон доносил о ставшем ему известным, еще не объявленном, но окончательном решении русского правительства в пользу союза с Австрией и об изменении позиции министров, поименованных в упоминавшейся выше закрытой ведомости вознаграждений (ил. 58б).

Понятна и причина задержания Маньяна во Франции. Крушение миссии Кампредона делает ненужным его дальнейшее пребывание в Петербурге, а демонстративный отзыв столь знатного во всей Европе дипломата является единственным способом хоть как-то сохранить лицо, хлопнув дверью. Но и после его отъезда кто-то все же должен будет представлять французские интересы в России, конечно, в более низком дипломатическом статусе. Вот министр граф де Морвиль и решил присмотреться поближе к русскоязычному французу, г-ну Маньяну, фигуре, подходящей по всем видам момента. Он - сведущ в местных делах, но известен русским, увы, незначительностью своего предыдущего ранга. Конечно, сохраняя последние надежды на агентов влияния в Петербурге и ловкость Кампредона, министру следовало подождать новых депеш последнего, равно как и вестей из Вены, о тянувшихся там переговорах о союзе русского эмиссара Лачинского.

Кампредон доносил в Версаль о последующем развитии дел в посланиях от 12 и 19 февраля, на которые де Морвиль отреагировал следующим письмом от 21 марта48: «Я получил, м.г., ваши письма от 12 и 19 прошлого месяца. Хотя сказать мне вам особенно нечего, но все же посылаю обратно вашего секретаря. … Пользуюсь возвращением вашего секретаря, чтобы послать вам новый обыкновенный шифр, который я однако ж не стану употреблять, пока не получу от вас извещения о прибытии вашего секретаря и о получении вами нового шифра». Последняя надежда в Версале угасла через месяц, и 25 апреля 1726 года министр де Морвиль пишет Кампредону отзывное письмо, распорядившись в нем и судьбой Маньяна49: «Собирайтесь ехать сюда, м.г., тотчас по получении этого письма. Я сейчас же прикажу безотлагательно передать г. Бернару приказ о переводе денег, дабы вы не имели нужды в них. Вам нет надобности при прощании откланиваться Царице. Испросите только распоряжений насчет вашего путешествия сюда. А пока прошу вас оставить своего секретаря для сообщений о том, что делается в Петербурге». Кампредон покинул Петербург 29 мая 1726 года, бесславно завершив свою пятилетнюю дипломатическую эпопею следующим письмом к де Морвилю от 28 мая 1726 года50.
«Я распрощался с русскими министрами так, как вы предписали и представил канцлеру Головкину Маньяна, остающегося, с вашего соизволения, здесь для ведения переписки». Вот так, неформально, состоялось назначение Маньяна на пост официального представителя Франции в России.
Новые обязанности Маньяна уточнил граф де Морвиль в своем письме к нему от 20 июня 1726 года. «Я рассчитываю, что, во время путешествия г. де-Кампредона вы будете аккуратно, с каждой почтой писать мне обо всем, что узнаете интересного, по вашим соображениям, для службы короля, или могущего занять любознательность е.в. …В настоящую минуту главным предметом вашего внимания должны, кажется, служить переговоры графа Рабутина /австрийского посланника в Петербурге — В.Г/. Убежден, что вы в совершенстве выполните в этом случае все то, что я жду от вашей точности и рвения вашего к службе е.в.». С тех пор Маньян усердно служил французскому величеству вплоть до 1733 года. В Версале бывали как будто довольны его работой51.

Правда, ему сразу же указали на разницу между ним, простолюдином, и кавалером Жаком де Кампредоном. В ответ на письмо Маньяна, где тот проявил беспокойство о собственной личной безопасности, граф де Морвиль написал ему из Версаля такие слова52: «Я полагаю, вы можете быть совершенно спокойны насчет личной безопасности своей там, где вы находитесь. А насчет полномочий, вы, когда г. де-Кампредон представил вас министрам, получили в этом отношении все, что принято давать лицам, не обличенным никаким званием. … Если же до вас, против всякого вероятия, дошли бы какие-нибудь замыслы против вас, то вы, конечно, сообщите об этом и тогда немедленно получите приказание вернуться». Граф де Морвиль не мог не знать, что от момента написания письма во Францию с сообщением об угрозе жизни до получения в Петербурге спасительного приказа о немедленном отъезде пройдет до двух месяцев. А извещая Маньяна о назначении испанским королем герцога де Лириа посланником в Петербург, родовитый министр давал неофиту весьма специфические советы, которые, вероятно, никогда не были бы адресованы его благородному предшественнику53: «Не стану вам говорить о характере этого министра /герцога де Лириа — В.Г./, с которым вам не придется иметь сношений. Но говорят, что секретарь, которого он везет под именем Сен-Совёра, пьянствует и что тогда от него можно выведать все. В стране, где вы пребываете, случаев к пьянству достаточно, и уж это ваше дело посмотреть: не можете ли вы настолько сблизиться с этим секретарем, чтобы воспользоваться, по возможности, приписываемой ему слабостью». Маньян, не мог, подобно Кампредону, получать информацию из высших петербургских кругов. Поэтому вместо захватывающих подробностей интриг российских министров, ненавидящих друг друга, он снабжал дипломатическую службу его королевское величества куда более прозаическими известиями54:
«Сенатское постановление насчет свободы торговли в Архангельске еще не обнародовано. Между тем петербургские торговцы с крайним нетерпением ожидают, когда ее царское Величество соблаговолит приказать хоть несколько изменить тариф. … Производится переплавление монеты. Новый рубль сохранит прежнюю стоимость в 100 копеек, только серебра в нем будет на 40, вместо 60 копеек».

Или55: «Безденежье усиливается здесь с каждым днем до такой степени, что в кассе лучших петербургских негоциантов не найдется и 20 тысяч рублей. Некто Мейер, банкир, которому вверена большая часть податных сборов в России, и который один занимается казенными подрядами и уплатами здесь и заграницей — этот Мейер, как мне достоверно известно, вот уже более месяца не может уплатить ста рублей в счет векселей, имеющихся на него у одного моего знакомого».

Или56: «Указ о свободе торговли обнародован 12/23 сего месяца. Размер пошлин с товаров, доставляемых изнутри страны, установлен для петербургского порта в 3% вместо прежних 5, а для архангельского в 7% вместо 5. Тем же указом разрешен отпуск за границу хлеба из некоторых русских провинций». Заинтересованно собирать подобные пресные хозяйственно-финансовые сведения может только осведомленный профессионал.

Такие обзорные отчеты мог бы составлять, например, сидевший в Петербурге опытный агент какого-нибудь крупного дельца-оптовика. Мы намерены документально доказать, что именно таковым и был прежде Маньян. Этот сын родителей-французов руководил крупными торговыми операциями в Петербурге вплоть до того момента, когда его счастливо пристроили секретарем к прибывшему в Петербург важному французскому дипломату. Он-то и стал секретарем Жака де Кампредона, шифровавшим важнейшие донесения посланника в Версаль, а затем ряд лет представлявший в России великую европейскую державу Францию.
Поскольку данная история похожа на сюжет из какого-то плутовского романа XVIII века, нам придется привести документальные свидетельства того, что Маньян действительно был в Петербурге доверенным «человеком» крупного негоцианта — все того же графа Саввы Владиславича-Рагузинского. Попутно мы сможем установить и полное имя загадочного секретаря Кампредона. Ключом к идентификации его личности явилось для автора указание в упоминавшейся книге Жана-Пьера Пуссу места его рождения — Константинополь. Полное имя этого человека - Габриель Мишель Маньян.

Он действительно родился в Стамбуле, ок. 1702 года, а умер в 1765 г. на Гаити, где служил казначеем во французской колониальной администрации (trésorier de la Marine). Обосновавшись в округе под названием La Petite Rivière de l'Artibonite, он в 1733 году женился на местной жительнице из хорошей семьи, шестнадцатилетней Мари Луиз Грюэ де Сийи (Marie Louise Grué de Silly).
Идентифицировать персонаж автору помогло упоминание имени его отца, Пьера Маньяна, в одной из депеш французского посла в Константинополе. (В 1999 году во Франции, под эгидой «Национальных Архивов», была издана корреспонденция французских послов в Стамбуле в 1668-1708 гг.57).
Послами в Порте в интересующий нас период были сначала благородный Пьер-Антуан де Кастанье де Шатонёф (1689-1699), которого сменил уже знакомый нам интриган Шарль де Ферьоль (Charles de Ferriol,1699-1709). В упомянутом французском издании 1999 года на с. 187 приведено содержание письма посла Пьера-Антуана де Шатонёф морскому министру графу де Поншартрену от 26 мая 1699 года.
В нем, среди прочего, упомянут «Пьер Маньян, французский торговец, устроившийся в Константинополе, желающий жениться на «девушке дурной жизни». Но посол не дал своего согласия на неприличный мезальянс58. Указание имени пылкого торговца и контекст этого упоминания позволили без труда достоверно установить его личность59. Родился он в Ла Рошели между 1670 и 1679 годами, а умер, обратим внимание, в Константинополе, в 1714 году.
Придя в себя, Пьер Маньян около 1702 года женился на почтенной Франсуазе Скаль, родившейся в Константинополе в 1682 году, вероятно, в семье зажиточного французского торговца, давно обосновавшегося в Порте.
Около того же года у пары родился сын, названный Габриелем. Скончалась Франсуаза Маньян в 1742 году, что любопытно, на Гаити, в упоминавшемся выше местечке La Petite Rivière de l'Artibonite, где обосновался в конце концов ее сын Габриель. Осталось выяснить, каким образом этот юный француз оказался в Петербурге. Указание на этот счет содержится в депеше посланника Кампредона принцу-регенту герцогу Орлеанскому, из Петербурга, от 3 декабря 1723 года60.
В ее тексте Кампредон докладывает регенту о своем ловком маневре, призванном сдержать растущую мощь русского флота на Балтике. А именно, о своей подсказке П.А. Толстому идеи продажи Россией Франции строящихся новых русских военных кораблей.
В этой же депеше содержится и другая важнейшая информация. Она избежала внимания историков, несомненно, в силу недостаточно точного изначального перевода французского оригинала, опубликованного в Сборнике РИО. Вот часть текста перевода, сделанного для первой публикации в России этой депеши Кампредона (ил. 59):

 

Ил. 59. Фрагмент письма Кампредона от 3 декабря 1723

                                                  Ил. 59. Фрагмент письма Кампредона от 3 декабря 1723 года.

«Толстой держал Маньяна у себя. Он усердно рекомендовал мне его, как человека верного и способного и сказал, что, зная о предстоящей поездке его во Францию, выхлопотал ему отставку и уплату всего, что ему следовало получить здесь. Таким образом, Маньян может выехать тотчас, как будет угодно в.в.».
Вот кто, оказывается, ввел Маньяна в окружение французского посланника в России — Петр Андреевич Толстой. Но в словах текста о Маньяне содержится еще более сенсационное известие, пропавшее при переводе. Если же перевести корректно соответствующие строки французского оригинала (“M. Tolstoi a élevé chez lui le s-r Magnan. Il me l'a fort recommendé, comme une fidèl et capable...”), окажется, что их смысл принципиально отличается от изложенного в цитированном выше переводе из Сборника РИО. В слова “élevé chez lui” написавший их Кампредон, человек начала XVIII века, вкладывал не тот смысл, который передал нам переводчик конца XIX века. Они означали не «держал у себя», а «воспитал в своем доме».

Вот и получается, что П.А. Толстой, вернувшийся в Россию в 1714 году после многолетнего пребывания послом в Оттоманской Порте, воспитывал подростка Габриеля Маньяна в своем собственном доме. Поскольку, как мы видели, Пьер Маньян, отец, умер в Константинополе в том же 1714 году, по всей видимости, русский посол П.А. Толстой забрал осиротевшего мальчика с собой в Россию.

А это, в свою очередь, предполагает близкие отношения русского посла в Стамбуле с почившим французским коммерсантом Пьером Маньяном. Установил их, несомненно, другой константинопольский коммерсант, Сава Владиславич - до того, как сам покинул Стамбул в 1704 году. Поэтому француз Пьер Маньян, по всей видимости, принадлежал к разведывательной сети, созданной Саввой Рагузинским в самом сердце оттоманской империи.

Но и это не все. Депеша Кампредона 1723 года содержит еще одну важную деталь. Оказывается, описанная выше командировка Маньяна во Францию была задумана давно, с дальним прицелом, еще в конце 1723 года, то есть еще при жизни Петра I. И тут выясняется, что почти двадцатилетний в тот момент Маньян состоял в Петербурге на чьей-то платной службе, причем у очень важного лица, у которого, как изображает граф П.А. Толстой, еще нужно было «выхлопотать отставку».
К концу 1724 года выросший в России Габриель Маньян, конечно, обрусел. Здесь ему предстояло обосноваться и зарабатывать на жизнь. И потому его имя было, конечно, заменено более здесь благозвучным. Сомневаться в этом не приходится, поскольку мальчика-сироту, привезенного в Россию на жительство, непременно окрестили бы в православие, нарекая русским православным именем. Придя к осознанию этого факта, автор немедленно обнаружил упоминание Маньяна в архивных документах фонда "Кабинет Петра I и его продолжение". Из них видно, что Маньян рос юношей очень смышленным, получившим первые уроки коммерции еще в Константинополе, от своего отца. Потому что в России, после 1718 года, его работодатель поручал молодому человеку весьма ответственные дела. А этим работодателем был, оказывается, все тот же вездесущий граф Савва Рагузинский, телесно пребывавший в ту пору в Венеции.
Документальные доказательства заявленному тезису таковы. В архиве сохранились сообщения 1718 года «надворного советника Савы Рагузинского, писанные из Венеции о разных отпусках и переводах денег в Галандию и Францию и Юрью Кологривову в Рим...». К этим сообщениям был приложен еще один документ: «в том числе: одно прошение корреспондента ево Ивана Маньяна, о пошлинных деньгах с первоприезжего их корабля писанное после 718 года»61. Оказывается, молодой Маньян был доверенным представителем в столице России отсутствующего графа Саввы Владиславича-Рагузинского.
Этот факт подтвержден другим документом того же 1718 года62: «Челобитье секретаря Ивана Маняна, о позволении отпуском в Италию или в продажу запрещенных по генеральному указу у города Архангельского товаров надворного советника Рагузинского».
А за 1720 год имеется «Письмо коррешпондента Савы Владиславича Ивана Маняна, писанное о делах до них обеих надлежащих, и о статуе отправленной из Рима прибывшей в Ливорну»63. По всей видимости, Маньян пишет о знаменитой эрмитажной античной статуе «Венера Таврическая», в 1720 году установленной в Летнем саду в галерее вдоль берега Невы.
Сохранились еще три документа 1720 — 1722 годов, свидетельствующие о высоком положении Маньяна в коммерческой «империи» Саввы Рагузинского64. В приведенных бумагах из архивов Кабинета речь идет о важных делах государева уровня. Но, конечно, повседневная деятельность Маньяна вращалась вокруг обычных торговых дел, которыми «прикащики» Рагузинского энергично занимались на севере, в Петербурге и Архангельске, и в Нежине, на юге страны. Теперь становится понятным обилие торгово-финансовой тематики, которой были обременены первые депеши Маньяна в Версаль.
Но уже в его донесении де Морвилю от 7 июня 1726 года проявляется элемент, так сказать, стратегического предвидения65: «Ваше сиятельство, вот уже два месяца, как длится сильная засуха, заставляющая опасаться неурожая. Тут начинают очень тревожиться этим. Неурожай был бы тем печальнее, что множество расположенного здесь войска потребляет большое количество хлеба...».
И совсем скоро, в депеше от 25 июня, он сообщает в Версаль действительно важную и, несомненно, секретную информацию о решениях, принятых на заседании Верховного совета в присутствии царицы66: «Русскому флоту, состоящему из 15 линейных кораблей, с 30 галерами при них, повелевается выступить из кронштадтского порта на будущей неделе. … Царица еще не приказывала давать ответы ни на мемуар датского посланника, ни на письма великобританского короля». Следовательно, у Маньяна был источник конфиденциальных сведений в лице персоны, присутствующей на заседаниях Верховного тайного совета. Таковым мог быть, конечно, П.А. Толстой - как и во времена Кампредона. Но Петр Андреевич мог поддерживать реноме Маньяна в глазах Версаля утечками государственных секретов только до своего ареста весной 1727 года по делу Девиера.

4.10 Маньян и Рагузинский

Еще больший интерес для нас представляли бы сведения о сношениях Маньяна, ставшего поверенным в делах Франции в России, с графом Саввой Рагузинским. Но с конца 1725 года последний находился в почти трехлетней экспедиции в Китай. (В донесениях Маньяна 1726 — 1728 гг. единственный раз упомянута экспедиция Рагузинского в Китай, причем как бы случайно, изолированно, вне контекста самого письма). Поэтому воспользоваться его советами Маньяну удалось бы только с конца 1728 года, после триумфального возвращения графа из Китая. И действительно, с тех пор имя графа замелькало в депешах Маньяна.

Как раз к тому времени уже освоившемуся поверенному в делах Франции в России было дано действительно серьезное задание, требующее не простой ретрансляции агентурных сведений, а большой аналитической работы.

В конце декабря 1728 года граф де Морвиль поручил знающему толк Маньяну изучить стратегические возможности прорыва французских товаров на российский рынок, узурпированный англичанами и голландцами67. Спустя сравнительно короткое время Маньян отправляет в Версаль свои предложения, сопроводив их прямым указанием имени настоящего автора изложенных идей, несомненно, для придания им надлежащего веса. Приведем начало этого замечательного письма Маньяна графу де Морвилю, из Москвы, от 3 февраля 1729 года68: «Ваше сиятельство, Средства, при помощи которых можно достигнуть установления торговых сношений с Россией, сводятся к двум пунктам. Один состоит в том, чтоб предоставить французам особые преимущества при торговле их с севером, и ничто, по-видимому, не способно более воодушевить их для такого предприятия, как привилегии какого-нибудь рода. Другой же пункт—освобождение или, по крайней мере, облегчение от чрезвычайно стеснительного тарифа 1724 г. /таможенного сбора, введенного Петром I — В.Г./, что может быть достигнуто лишь с помощью конвенции между Францией и Россией. Относительно первого пункта я нe стану делать никаких соображений,— решение этого вопроса зависит от доброй воли на то Е. В. Но относительно второго пункта, требующего найти каким-нибудь путем возможность склонить русское правительство заключить торговую конвенцию и несколько смягчить тариф, я предложу лишь воспользоваться некоторыми предложениями, сделанными мне на этот счет графом Саввой Владиславичем».

А дальше следует та самая конкретика, которая придает смысл и значимость всему докладу Маньяна. Его автор, не сомневаясь в необходимости опереться на авторитет имени графа Владиславича в глазах французского министра, продолжает: «Граф Рагузинский высказал мне, что единственное средство прочно установить непосредственные торговые сношения между Францией и Россией заключается в том, чтоб наши негоцианты устроили две конторы: одну в Архангельске, другую в Петербурге». Еще интереснее выраженная Рагузинским готовность лично обеспечить практическую реализацию прорыва в торговых отношениях двух стран, потеснив англо-голландских конкурентов69 . Следует отметить обычную уверенность Рагузинского в своем решающем влиянии на иностранные дела и при новом дворе Петра II. Он-то конечно, понимал, что ему придется решать вопросы не с юным императором, а с А.И. Остерманом, набравшим к 1729 году неслыханную силу во внешних делах государства.

Не утратил пожилой уже негоциант боевой дух после завершения труднейшей экспедиции в Китай. Конечно, участие его разветвленной коммерческой сети в грандиозном деле французского торгового проникновения в Россию было бы чрезвычайно прибыльным. Собственно, оно сулило продолжение его высоко доходной практики частно-государственного партнерства, теперь уже и с французской стороной.

(Прежде чем перейти к изложению дальнейших событий, напомним, что нас, в рамках нашей темы, интересуют не столько сами исторические факты, сколько поведенческие характеристики участников событий и драматургия коллизий между ними. В первую очередь сказанное относится в фигуре С.Л. Владиславича-Рагузинского. И именно изучение подробностей происходившего позволяет понять ходы этого дипломата, коммерсанта и «шпиона-разведчика», ощутить его физическое присутствие так, как его мог чувствовать и понимать живописец Иван Никитин). Во Франции, однако, интерес вызывало не только наведение торговых мостов в Россию, но и личность самого Рагузинского, вернувшегося, наконец, в круг высокой российской политики. Маньян в письмах сознательно подогревал интерес в персоне графа. На это указывает следующая концовка все той же депеши Маньяна: «В таких именно выражениях говорил со мной граф Савва. Докладывая вам об этом, я обращу ваше внимание на то, что граф, по своему значению при дворе, не только способен привести в исполнение задуманную торговую конвенцию между Францией и Россией, но и более чем кто-либо может быть полезен для успеха других особых планов, которые вам угодно было мне доверить». Эти планы, похоже, были уже не экономического, а политического характера. Французское же правительство в лице многоопытного графа де Морвиля потеряло из вида «графа Саву» с начала 1726 года. Теперь, когда он снова объявился в Москве, из Версаля начали прощупывать пути к восстановлению прежнего продуктивного взаимодействия. Делалось это продуманно и осмотрительно и, разумеется, через Маньяна, качество донесений которого стало зримо возрастать.
Граф де Морвиль в ответном письме от 24 марта 1729 года дал Маньяну следующие инструкции касательно обращения с Рагузинским70: «Если граф Савва Владиславович пользуется достаточным кредитом, чтобы доставить успех тем общим планам, о которых он говорил с вами, по поводу русской торговли, то этим человеком следует дорожить и ввести его в круг наших интересов; но я не могу еще с этой почтой дать вам какое-либо предписание в этом отношении, потому что для этой цели я ожидаю еще некоторых, потребованных мною, разъяснений. Пока же вы хорошо сделаете, если будете стараться поддержать добрые намерения графа». Посмотрим теперь на ситуацию с точки зрения Рагузинского, пребывавшего, судя по всему, в курсе деталей переписки своего давнего протеже Маньяна с Версалем. Вот тот момент, когда было бы уместно указать специфическую форму, в каковой он, граф Рагузинский, хотел бы получить удовлетворение от французского двора за свои будущие услуги.
Собственно, лично ему, достигшему всех благ, уже ничего не нужно. Но у него, бездетного, есть непутевый племянник, Ефим Владиславич, которого дядя Рагузинский вызволял из парижской долговой тюрьмы в далеком 1717 году. Ефим, посланный пенсионером на учебу в Париж, не завершив образование, женился в том году на француженке, нарожавшей ему пятерых детей. А в 1728 году, оставив жену и детей, он уехал из Парижа в Россию71. Проблема для карьеры племянника в России заключалась в отсутствии аттестата (патента) о законченном заморском образовании. В этих обстоятельствах Рагузинский, говоря простым языком, хотел бы склонить версальские власти к выдаче его племяннику задним числом указанного официального французского документа. Сложилось так, что только его наличие допускало назначение племянника Ефима командиром одного из воинских полков, чего и добивался дядя Рагузинский.
Но туманен был ответ де Морвиля в письме Маньяну от 26 мая 1729 года: «Я не в состоянии еще сообщить вам что-либо определенное на просьбу графа Саввы Владиславовича, но вы можете его уверить, что, если только это вещь возможная, то, в лице его племянника, ему будут оказаны знаки того уважения, которое к нему питают»72. Реализация назначения, вожделенного племянником, зависела в то время от А.И. Остермана. Он-то соглашался, сообщал Маньян де Морвилю в письме от 22 сентября 1729 года, назначить Ефима Владиславича командиром полка, но не в России, а в Вене, при условии, разумеется, получения того самого патента от Франции, заклятого врага императорской Вены73. Остерман, естественно, понимал, что пойти на такое французскому правительству было бы по меньшей мере неловко. Кроме того, в Версале, как и следовало ожидать, зародилась неуверенность в постоянстве «франкофила» графа Саввы. Французский министр иностранных дел с раздражением указывает Маньяну: «Граф Савва Владиславович — человек, которым следует дорожить; он может, если русский двор будет в нем нуждаться, достигнуть наивысших должностей в этом государстве. Однако непостоянство, выказанное им в виде той перемены службы, которую он хочет устроить для своего племянника, должно нас удерживать от излишней поспешности относительно высылки желаемого им патента»74.

Само собой разумеется, именно графу Савве Рагузинскому поручил А.И. Остерман составить проект предложенной Версалем русско-французской торговой конвенции, полагая, вероятно, что его объективность в сложившихся условиях гарантирована. Тем временем Версаль стремится форсировать заключение торгового соглашения с Россией. Но - с непременным понижением тарифа, установленного еще Петром I в 1724 году (только для французских коммерсантов, в знак дружбы). Объяснить А.И. Остерману выгоду для России столь кавалерственного жеста был способен, как понимали французы, единственно граф Савва Рагузинский75. Образовался тупик. Обретение племянником заветного французского патента задерживалась по изложенным соображениям, а Рагузинский никак не соглашался включить в проект конвенции положения, дающие преференции именно французским коммерсантам.

Тогда французская строна смягчает свои условия, предлагая снизить сбор только с тех французских товаров, которые доставлены французскими же судами, непосредственно от производителей, а не этими англичанами да голландцами. Фактически дается понять, что доставляющие якобы французские товары англо-голландские торговцы суть перекупщики, осуществляющие демпинговое занижение цен на свои товары неясного происхождения. Рагузинский в ответ, как добросовестно доносил до Версаля Маньян, подчеркнул необоснованность такой претензии, имеющей единственной целью уравнять (за счет снижения таможенного сбора) продажные цены французских коммерсантов с более низкими их конкурентов. Те же, указал Рагузинский, не занимаются злонамеренным демпингом, у них просто ниже издержки доставки морским путем, поскольку на судах этих искусных мореходов экипажи вдвое меньше по численности, чем на французских кораблях. Историческим фактом является то, что ходы графа Рагузинского в интеллектуальном поединке с графом де Морвилем не привели к нанесению ни малейшего ущерба национальным интересам России. Вместе с тем, они не повредили и его личному реноме в глазах Версаля. Почти дословное цитирование Маньяном разумных аргументов Рагузинского («в таких именно выражениях говорил со мной граф Савва») позволило сохранить к нему доверие французского министра.

А если ему, графу Савве, и захочется внести желаемую французами статью в трактат, преграду тому наверняка поставит проавстрийски настроенный А.И. Остерман. В письме от 22 сентября 1729 года Маньян сообщает французскому министру свое отрицательное мнение (по поводу спорного пункта в конвенцию о ввозимой «французской водке») со следующей мотивацией: «...с чем согласился и граф Савва, повторив мне, что это такая статья, относительно которой ему труднее всего сломить упорство Остермана»76. (В результате тот же Маньян не раз будет консультироваться у графа по политическим вопросам, касающимся, в частности, связей с оттоманской Портой и сообщать де Морвилю мнение и советы, охотно даваемые Рагузинским77). Последнее письмо Маньяна отмечено также суждением оперативно-тактического плана. Министр де Морвиль, чье представление о личности Рагузинского становилось все более объективным, не мог не видеть бесперспективность давления на графа посредством пустяшного дела с патентом его племяннику Ефиму Владиславичу. Было очевидно, что документ этот будет составлен и отправлен в Москву Маньяну.

Тот же в письме, которое получат в Версале примерно через месяц, превентивно объявляет собственное желание попридержать вручение патента, буде он поступит, до совершения Рагузинским правильных действий, удостоверяющих его, Рагузинского, благонадежность. (Попридержать - вплоть до получения им, Маньяном, дополнительных указаний от министра). Замечательно, что завершается изложение данной инициативы выражением надежды, что французский министр будет «смотреть на это решение как на знак моей верности во всем, что, как я полагаю, может быть полезным для службы Его Величества».

Скорее всего, перо Маньяна, писавшего последние строки, вела искусная рука. Ведь во французском министерстве, конечно, уже давно знают от Кампредона, что именно Рагузинский являлся давним патроном и покровителем молодого Маньяна. Но он, Маньян, сохранит верность французскому величеству, даже если этот Рагузинский окажется нетверд в своей лояльности его короне, попустив поступление племянника Ефима на службу к заклятому австрийскому «цесарю». В заключение нельзя не отметить тот факт, что отход графа Саввы Рагузинского от государственных дел с воцарением Анны Иоанновны совпадает по времени с завершением в 1732 году миссии Маньяна в России.

Что же касается племянника графа, Ефима Владиславича, то он сделал весьма успешную карьеру в России, причем именно военную: действительный статский советник (2 января 1741 г.), кавалер ордена св. Александра Невского (25 апреля 1742 г.), генерал-поручик (15 июля 1744 г.).

Нам не известна итоговая оценка французским министерством иностранных дел деятельности Маньяна в российской столице. Вряд ли она была высокой, поскольку с отъездом Маньяна из России его дипломатическая карьера завершилась. Впрочем, этого уроженца южного Стамбула после прохладного Петербурга вполне могло устроить доходное место колониального чиновника на солнечном тропическом острове Гаити, где он и обосновался, выписав туда мать и заведя семью.

4.11 «Конспирологическая» версия событий

Таким образом, Габриель Мишель (он же Иван) Маньян действовал в России с 1723 года в качестве особо доверенного секретаря французского посланника в Петербурге Кампредона, а с лета 1726 по 1733 год - самостоятельно, как поверенный в делах Франции в России. То, что великую европейскую державу (Францию) в столице другой, равновеликой, страны (России) около 7 лет представлял человек туманного происхождения, выросший вне территории метрополии, с неизвестной французским властям биографией — эпизод уникальный в истории российско-французских сношений. Такое могло случиться, вероятно, только во времена Регентства во Франции.
Основанием для столь полного доверия французского министерства к упомянутому лицу служила всего лишь рекомендация некоего иностранного деятеля (П.А. Толстого) и личное, крайне непродолжительное, наблюдение кандидата французским министром графом де Морвилем. Основную роль в почти анекдотическом назначении сыграло, конечно, мнение матерого профессионального дипломата Жака де Кампредона, целиком доверившегося, в свою очередь, рекомендации графа П.А. Толстого, поддержанной, несомненно, графом С.Л. Рагузинским, коммерческим патроном кандидата.
И все же, такой поворот событий был бы невозможен, не обладай Габриель Маньян природным умом и незаурядным характером. Взрослея под наблюдением Толстого, он получил, разумеется, надлежащее образование и приобрел в меру изящные манеры. Иначе ему не был бы доверен важный пост делового представителя самого графа Рагузинского в Петербурге, столице российской державы, во время многолетнего отсутствия последнего в России.
Но на «эпопею» Маньяна на берегах Невы можно посмотреть и с других, «конспирологических» позиций, - как на деятельность скрытого российского лазутчика в не дружеском англо-французском стане. Восстановленная нами и изложенная выше биография господина Габриеля (Ивана) Маньяна рядом своих эпизодов действительно позволяет заподозрить в нем внедренного агента, действовавшего в интересах страны аккредитации.
Допустимость такого взгляда на происходившие события оправдана тем, что на него косвенно указывают приведенные выше выдержки из исторических документов. Именно косвенно, поскольку прямо именовать лиц шпионами в документообороте не принято. Но они дали автору основания продолжить и углубить изучение документов в попытке найти более явные свидетельства существовавшего «шпионского заговора» вокруг петербургских переговоров о русско-французском союзном трактате в 1725 году. Ниже мы предъявим прямые документальные подтверждения справедливости именно конспирологической версии тех событий.
Итак, примем предположение, что появление Маньяна в качестве первого и самого доверенного помощника французского посланника Жака де Кампредона, растерявшегося по прибытии в незнакомую столицу малопонятной державы, было целенаправленно организовано принимающей стороной. Такой шаг был бы разумен, логичен, и, разумеется, горячо одобрен еще здравствующим в ту пору государем Петром Великим. А подать идею императору и показать реализуемость проекта мог бы, например, П.А. Толстой, удачно зарекомендовавший себя мастером тайных операций в деле возвращения в страну царевича Алексея. А через несколько лет им же, как увидим, был выдвинут проект большой шпионской операции в Италии, за кулисами которой также проглядывал силуэт графа Саввы.
Маньян, несомненно, стал просто необходим Кампредону в Петербурге. Только он, «здешний француз», мог служить приводным ремнем, технически осуществлявшим связь важного иноземного посланника с информаторами и «агентами влияния» французской короны в российской столице. Необходимость в таком функционере для «черновой» работы очевидна. Он же, в своей второй ипостаси, мог доводить через Кампредона до французского министерства правдоподобную информацию и разнообразные плодотворные идеи, имеющие вид весьма благоразумных. При такой версии развития событий, вся миссия Кампредона, (имеющая на деле главной целью обуздание договорным путем ворвавшейся в европейскую политику огромной победоносной державы), была заведомо обречена на провал, который и случился. Но она же, эта версия, необходимо предполагает теневую фигуру российского куратора всей грандиозной по тем временам операции «Маньян». Деятеля, более эффективного и проверенного в делах секретных, чем даже П.А. Толстой.
Этот человек должен был обладать очень высоким кредитом доверия императора, оправданным прежними удачами, — чтобы просто быть выслушанным, а затем получить и высочайшую санкцию на тайный проект, и необходимые средства. Ведь речь шла о рискованной, по сути, операции в чувствительном узле глобальной европейской политики. И проводилась она в критический момент поиска «правовой» фиксации результатов военных успехов России в тяжелейшей, разорительной войне. Но игра стоила свеч. После Ништадтского мира Петру I было совершенно необходимо «оформить» новое место России на европейском континенте.
Требуемым опытом подобных операций располагал в то время только граф Савва Владиславич-Рагузинский. Он, кстати сказать, недавно завершил выполнение одного важнейшего поручения государя, уже кратко упомянутого нами. Закрепление новой роли России могло быть формализовано актом признания императорского титула царя, уравнивавшего его статус с австрийским монархом, единственным тогда в Европе носителем императорского титула. Желаемое признание отнюдь не играло бы чисто церемониальную роль , напротив, оно было бы чрезвычайно символично и весомо в Европе начала XVIII века.
Понятно, что признание титула проходило чрезвычайно трудно, встретив единый фронт сопротивления европейских государей. Прорвать его мог только факт первого признания каким-либо солидным европейским государством. Он создавал бы неоценимый прецедент, на который прочие государства могли бы ссылаться в свое оправдание перед Англией.
Именно такой прорыв сумел организовать в 1721 году в Венецианской республике граф Рагузинский78. Конечно, это достижение не могло не вызвать должную признательность государя и укрепить его веру в возможности графа Саввы.
Если мы правы в своей «конспирологической» версии, то первые признаки специфического российского внимания к Кампредону должны были отразиться в переписке посланника уже вскоре после его приезда, то есть задолго до начала «операции Маньян». Поищем их.
Во всем множестве депеш, отправленных Кампредоном в Париж за время своей миссии в России, некоторые представляют особый интерес. Это, как правило, обзорные послания - отчеты за определенный срок, адресованные первым лицам Франции: «серому» кардиналу Дюбуа, принцу-регенту, наконец, королю Людовику XV.
К таковым относится письмо Кампредона кардиналу Дюбуа от 17 августа 1722 года, по сути отчетное за начальное полугодие его деятельности в России79. Оно наглядно демонстрирует мелкотравчатость первых «достижений» посланника, сомнительную ценность добытой им информации, а главное, случайный характер ее обретения - за счет редкого стечения обстоятельств. У посланника, следовательно, пока еще нет ни стабильных источников информации, ни регулярного доступа в высшие круги российского руководства.
Именно в этом отчете Кампредон впервые, правда, мельком, упоминает фигуру Рагузинского. Основной интерес для нас представляет, впрочем, контекст зтого упоминания, содержащий многозначительные подробности. Данная депеша Кампредона составлена в Москве, где двор и иноземные посланники коротали время на исходе лета 1722 года в ожидании возвращения царя из персидского похода.
Письмо содержит три темы: одно аналитическое суждение с высоты обзора событий за полгода и два информационных известия. Стратегический анализ поражает глобальным характером вывода и отсутствием его аргументации: «Для меня несомненно, что как только Царь кончит затеянные им дела с Персией и Турцией, он примется за исполнение своих планов против Германии и Англии. Для этого-то он и удерживает здесь герцога Голштинского...».
Из двух информационных известий первое не имеет ни малейшего отношения к национальным интересам Франции. Оно, по всей видимости, было призвано продемонстрировать кардиналу глубину проникновения посланника в сокровенные тайны здешнего двора. Согласно Кампредону, российский монарх задумал, с подачи П.А. Толстого, осуществить следующую секретную операцию в Риме. Престарелый Толстой, как проинформировали Кампредона, «держал здесь при себе некую итальянскую куртизанку, по имени Лаура, женщину очень умную, большую интриганку, стяжавшую своим легким поведением некоторую известность в Риме и Венеции. … Она безусловно завладела умом Толстого... . ».

Дальнейший текст депеши Кампредона заслуживает особого внимания. Посланнику Франции удалось разузнать, что семидесятипятилетний Толстой, придя в себя, «собирается прогнать эту женщину и тем самым прекратить ходившие по поводу его дурные слухи. Но будучи очень ловким царедворцем, умеющим из всего извлекать выгоды и всеми средствами пользоваться для сохранения царской милости, он, наверное, подал Царю мысль, что Лауре очень удобно бы поручить переговоры в Риме, которые она может вести тем вернее и секретней, что все думают, будто она надоела ему, Толстому, и навсегда прогнана им и, следовательно, никто в мире не заподозрит, чтобы ей поручили какое-либо дело».

Дальше — еще интереснее. Кампредону удалось войти даже в детали секретной операции: «И в самом деле, женщина эта уехала, снабженная десятью тысячами дукатов наличными деньгами. Она остановилась на время в Вене, затем поедет в Рим, а оттуда, может быть, в Венецию, где будет письменно сноситься с царским посланником и с той личностью, которая отправляется туда на днях». Сейчас, внимание, появится первое упоминание фигуры Рагузинского в переписке Кампредона.
«Личность эта некий священник, грек, по имени Фока. Он служил одно время в Венеции вместе с г-ном Саввой, а затем приехал сюда. (”...Foca, lequel, apres avoir servi quelque temps a Venise avec m. Sava, est venu ici”). Его способности так понравились Царю, что он сделал его архимандритом и настоятелем монастыря, около Новгорода, приносящего четыре тысячи р. дохода».

Можно не сомневаться, что грек был «человеком Рагузинского». Тогда становятся объяснимыми и факт приезда грека в Россию с изначально не определенной целью, и теплый прием, оказанный ему самим царем.

А далее в своей депеше кардиналу Кампредон раскрывает механизм получения секретной информации. «Этому Фоке, дней шесть тому назад, принесли бумагу от Царя, к счастию, в ту минуту, когда у него сидел один мой приятель. Фока не знает еще русского языка. Думая, что в пакете нет ничего, кроме приказа вступить в должность настоятеля, он попросил моего приятеля перевести ему его. В ней, действительно, заключался означенный приказ, но вместе еще и другой, которым ему повелевалось немедленно принести в канцелярии присягу в верности Царю и затем, елико возможно тайно, ехать в Венецию, где и пребывать инкогнито, действуя по указанию русского посланника. Главнее всего предписывалось ему аккуратно и в тайне вести переписку с Лаурой, о которой узнать, проездом была ли она в Вене».

Как видим, послание греку от самого российского монарха было настолько детальным и столь пространным, что грек Фока имел все возможности спохватиться после первой же услышанной фразы и остановить перевод, звучащий из уст приятеля чужеземного посланника. Странно, что о такой простой вещи не подумал опытный дипломат Кампредон, видимо, сильно впечатленный выпавшей ему удачей.

Остается, однако, открытым вопрос, у кого же посланник мог разузнать мелкие детали секретной миссии неотразимой Лауры, и даже проведал о тайном желании П.А. Толстого, ее престарелого возлюбленного? По всей видимости, только от самого Петра Андреевича, в Москве, еще до отбытия графа в «персидский поход»80.

Нетрудно понять, что Кампредон, в простоте своей, уже в августе 1722 года стал объектом изощренных манипуляций сыгранного дуэта Рагузинский-Толстой. Последний же, поделившись с дипломатом информацией о приятной итальянской даме Лауре, создал прецедент доверительного общения с посланником Франции на самые деликатные темы.

Впрочем, француз был не настолько прост, раз оценил важность упоминания имени графа Саввы Рагузинского. Потому что он тут же, без логической связи, вероятно, понятной кардиналу Дюбуа, переходит к информации о текущих делах этой персоны:
«Савва Рагузинский, в течение нескольких лет бывший царским поверенным в делах в Венеции, вернулся оттуда, с месяц уже, с женой венецианкой. Я слышал за достоверное, что ему не удалось успешно выполнить поручения своего государя ни по торговым, ни по вероисповедным делам». («M. Sava, Ragusian, qui a fait pendant quelques années les affaires du Czar à Venise, en est de retour, il y a un mois, avec une dame venitienne qu'il a épousée. On m'a assuré qu'il n'avait pas réussi à la satisfaction de son Maitre, ni par rapport au commerse ni par rapport aux affaires de religion»).

Как видим, сведения о венецианских делах Рагузинского дипломат Кампредон получил от третьего лица. Скорее всего, от того же грека Фоки, при любезном посредстве своего «приятеля».

Оценим смысл и цель сообщений словоохотливого грека. Разбогатевший в России граф Владиславич - Рагузинский, заслуживший к середине 1720-х годов репутацию если не законченного скупердяя, то крайне прижимистого человека, имел обыкновение превентивно сетовать потенциальным заемщикам на свое постоянное оскудение и перманентные неудачи в делах. Так, 8 мая 1721 года он писал, что ни по чьему письму, даже по царскому, не может заплатить ни копейки «за последним моим изнеможением и мизериею. Бог сам ведает, сколько мне было сего году убытков, и аще не стану банкротиером, то себе в честь причту»81.
Что касается «вероисповедных дел», то, действительно, нам не известны его успехи в том отношении. Но вот о роли Саввы в прецедентном признании Венецией императорского титула Петра I венецианский грек точно умолчал. Ведь подобное признание было превращено французским правительством в важнейший предмет торга с Россией, и Кампредон начал бы свой отчет с сообщения о данном факте. Из дальнейшего нам станет понятно, по какой причине Рагузинский не был заинтересован в выпячивании успехов своей деятельности в интересах России именно перед французским правительством.
В целом данное донесение Кампредона показывает, что и после полугодового пребывания в России его понимание обстановки на месте весьма поверхностно, а в своих оценках он пока проявлял неуместную для дипломата наивность.
Русские же представители, быстро ухватившие очевидную слабину посланника, начали им манипулировать. Андрей Иванович Остерман, например, разыграл перед Кампредоном настоящую сцену, под впечатлением о которой все еще доверчивый француз поведал кардиналу, что этот, в действительности крайне сдержанный, человек «вообще очень горяч»82. Усилия темпераментного во время беседы Остермана не пропали даром, поскольку Кампредон добросовестно изложил кардиналу всю его аргументацию в пользу признания Францией императорского титула царя. Столь же результативной оказалась и беседа посланника с Ягужинским. Нет сомнений, что работа официальных русских представителей на столь важном дипломатическом фронте направлялась и отслеживалась лично государем.
Вернемся в 1722 год. Время шло, завершился персидский поход царя Петра I. С возвращением его в столицу возобновилась с новой силой активность иноземных представителей. Вновь появился на горизонте Кампредона и П.А. Толстой. А вскоре, осенью 1723 года, молодой Маньян, рекомендованный Толстым человек Рагузинского, освободил дипломата от рутинных дел, таких, как шифрование секретных сообщений в Париж.
Сами эти донесения начали демонстрировать невиданно возросшую осведомленность их составителя. Показателен уже цитированный пассаж из письма Кампредона к де Морвилю от 1 декабря 1724 года83:
«Только этим путем можно отнять у царя предлог к исполнению замыслов, которые, я знаю, он держит в голове, на случай, если упомянуты спор не будет решен полюбовно. Не подлежит сомнению, что в таком случае он добьется свержения короля шведского с престола и посадит на него своего зятя».

Комментируя последнюю строку письма, заметим от себя, что с точки зрения российских интересов было полезно проинформировать Версаль о неколебимой решимости русского императора, его готовности принять самые крутые меры, в успехе которых не сомневается господин французский посланник Кампредон.

Рассмотренные выше документы однозначно указывают на существование некой тайной деятельности вокруг французского посланника. Теперь нам следует развивать и углублять ее след, нащупанный в документах. Чем больше мы накопим косвенных документальных свидетельств, тем вернее их совокупность обретет силу прямого доказательства «конспирологической» версии тех событий. У нее есть главный герой, вокруг фигуры которого будет сужаться круг нашего поиска.
Подведем некоторые промежуточные итоги.

1. Целью мисси Кампредона в России являлось создание франко-англо-русского альянса путем заключения союзного трактата. При жизни императора переговоры блокировалось, главным образом, нежеланием царя иметь Англию в качестве соучастницы альянса и его глубоким недоверием к двуличной политике Версаля. Сыграла свою роль и нереалистичная позиция принца-регента герцога Орлеанского в вопросе бракосочетания его сына, герцога Шартрского, и Елизаветы, дочери русского императора.

2. Мы показали существование «феномена Кампредона», заключающегося в стремительном нарастании его компетентности в Петербурге, фактически с нуля и на пустом месте. Его опорой была возникшая сеть осведомителей и объявившийся квалифицированный секретарь, г-н Маньян, из местных жителей.

3. Документы указывают, что названный феномен был сотворен по преимуществу целенаправленными усилиями двух персон: П.А. Толстого и С.Л. Рагузинского.

4. С высокой степенью вероятности тайная операция названных лиц осуществлялась с ведома, если не по прямому заданию Петра I. Ее целью являлось установление негласного контроля за деятельностью посланника и создание канала поступления желательной информации в Версаль.

5. Автором идеи тайного проекта и его архитектором являлся, скорее всего, Рагузинский, натурализовавшийся европеец, обладавший необходимым опытом тайных операций и полным доверием государя.

Вот так выглядела канва исторических событий в началу 1725 года. Последовавшая 28 января 1725 года преждевременная кончина государя разделила ход российской истории на «до» и «после». Если «до» курс российской политики, как внешней, так и внутренней, определялся ее национальными интересами, так, как их видел Петр Великий, то «после» он стал зависеть от переменного баланса частных и групповых интересов, возникавшего в центре принятия державных решений.

Бывшие «соратники» Петра I, эффективные исполнители его воли, в одночасье стали самостоятельными фигурами. Перед каждым из них вдруг возникла возможность (и необходимость) собственного целеполагания. Предстала эта проблема, конечно, и перед Толстым, и перед Рагузинским. Сохранившиеся документы помогут нам выявить их внутренний выбор.

Что касается Жака де Кампредона, то уход со сцены императора с его давним англофобским предубеждением позволил Кампредону мощно продвинуть свою позицию, добившись начала реального постатейного обсуждения проекта франко-англо-русского союзного договора.

                                        /ПРОДОЛЖЕНИЕ ТЕКСТА  - НА СЛЕДУЮЩЕЙ СТРАНИЦЕ САЙТА/


 

 

 

Яндекс.Метрика
В.П. Головков © 2014