Живописец Иван Никитин
Сайт историка искусства
Головкова Владимира Павловича
ДОКУМЕНТЫ
ИЛЛЮСТРАЦИИ
КОНТАКТЫ

                                                                             Глава 4 (продолжение 2)

4.12. Главная теневая фигура

К началу мая 1725 года деятельность Жака де Кампредона достигла апогея. Как ему казалось, он был всего в нескольких шагах от триумфального успеха своей миссии общеевропейского значения.
Ведь к этому моменту он уже располагал действенным инструментарием, позволявшим реально влиять на процесс формирования новой внешней политики. Проводники взглядов французского посланника находились у самого его центра, который с февраля 1725 года стала олицетворять собой Екатерина I. А ее симпатии и антипатии в отношении тех или иных министров правительства сформировались еще со времен Марты Скавронской.
Той весной 1725 года самодержицу заботило прежде всего упрочение собственного положения, легитимность которого не была очевидной. Затем шло беспокойство о будущем дочерей Анны и Елизаветы и, наконец, - радение об интересах державы, растолкованных Екатерине I тем или иным министром в меру его разумения и интереса.
Среди бывших «соратников» Петра I противоборствовали две точки зрения на выбор внешнего курса России после смерти императора. Одна (Остерман, Ягужинский, Головкин) воспринимала аргументы австрийского посланника в Петербурге в пользу союза с австрийским блоком, другая (Толстой, Апраксин) была привержена идее альянса с англо-французским союзом, пробиваемой Жаком де Кампредоном.
В качестве подъемного рычага для обретения желаемого решения императрицы обе стороны расчетливо использовали казус территориальных домогательств к датскому королю ее обретенного зятя, герцога Голштинского. Они видели, что выбор Екатериной I долгосрочного внешнего курса страны зависел от весомости гарантий того или другого европейского альянса в удовлетворении претензий ее нового родственника.
В отличие от австрийского посланника, чей государь был свободен в размахе своих обещаний по теме герцога Голштинского, Кампредон и его агенты находились на изначально более слабой позиции. Причиной тому было английское вето на любое упоминание в проекте союзного договора герцогских претензий на территориальное вознаграждение. Иная позиция английского короля порождала бы прецедент, обрушавший всю систему гарантий по уже заключенным Англией союзным договорам, как нельзя лучше соответствовавшую британским интересам в послевоенной Европе.
В этих обстоятельствах Кампредону показалось, что русским министрам необходим решительный, материально осязаемый, толчок, чтобы склонить в свою пользу чашу весов. По его мысли, этот импульс, как мы видели, должен был принять вид денежных вспомоществований в твердой валюте, явных и тайных, как своим сторонникам при дворе Екатерины I, так и их оппонентам. В Версале, однако, не разделили оптимизма своего посланника, рассудив разумным оплатить из оскудевшей королевской казны лишь состоявшийся результат. В первой декаде июня Кампредон достиг в своих депешах вершины оптимизма: «Я убежден, что Царица подпишет договор, если только Е.В. и король английский одобрят хотя бы и с небольшими изменениями статью о герцоге Голштинском». Намек опытного дипломата своему министру прозрачен: ну, что им, королям, стоит слегка пообещать. Отправив депешу, Кампредон погрузился в томительное ожидание курьера из Версаля с полномочиями на подписание договора, естественно, с каким-то упоминанием притязаний герцога Голштинского.

В последующие летние месяцы ожидающий Кампредон, по-прежнему прекрасно информированный о противоборстве в российском правительстве, начинает чувствовать всю шаткость своей аргументации, вещественно не подкрепленной, по смягчению российских формулировок в проекте договора, касающихся требований герцога Голштинского. В этих условиях он прибегает к мерам прямого давления: дипломат фактически угрожает подстрекательством турок к военным действиям против России. Без ощутимого результата.

Со своей стороны, Версаль тянул с определением реакции на российские поправки по голштинскому вопросу к проекту союзного трактата. Молчание Версаля раздражало императрицу и укрепляло позиции оппонентов Толстого в правительстве. В итоге Кампредон, на глазах теряющий недавние надежды, к середине июля почувствовал. нависшую угрозу краха.

Поэтому в письме к де Морвилю от 18 августа 1725 года он старается подтолкнуть Версаль к немедленным действиям, рассказывая об интенсивных тайных совещаниях здешней «австрийской» партии. Видимо, готовя Версаль к возможному провалу своей миссии , он в письме, кроме прочего, добросовестно, без комментариев, излагает аргументы сторонников союза с Австрией, к которым, в конце концов, примкнул А.Д. Меншиков84.
Их суть в том, что английский и французские короли заключенем вот такого договора хотят Россию «впутать в затруднения и дележ интересов, которые не могут даже и касаться ее, а она расположена принимать участие только в таких делах, которые ее непосредственно затрагивают. Поэтому надо решаться, нельзя больше терять времени. /Австрийский/ император делает России очень выгодные предложения, обещает даже гарантировать Царице престолонаследие и поддержать свою прежнюю гарантию Шлезвига». Последней фразой посланник передает своему министру самую суть секретных совещаний строго ограниченного числа лиц85:
«Вот, в.с., предметы совещаний между герцогом Голштинским, шведским послом, князем Меншиковым, Мардефельдом /прусским послом/ и Бассевичем; Шафиров же в этих тайных переговорах маклерствует между названными лицами и Толстым. Последний прислал вчера вечером сказать мне, что если курьер не привезет в скором времени благоприятного ответа, то он опасается, Царицу уговорят принять иные меры»86.
Такого сорта ультимативное давление является знаком отчаяния сторонников союза с Францией и Англией. Кампредон все еще ожидает курьера с инструкциями де Морвиля, содержание которых, впрочем, предрешено: не будет уступок в отношении герцога Голштинского.
Худшие опасения подтвердил прибывший, наконец, к Кампредону курьер — только в самом конце августа 1725 года. Версаль, подстрекаемый Лондоном, отказался идти на какие-либо уступки в удовлетворении претензий герцога Голштинского.
Настроение посланника передает обширный доклад Кампредона молодому королю Людовику XV от 28 августа 1725 года. Приведем пространную выдержку из перевода депеши посланника, в которой он с почти нескрываемой горечью писал87:
«Депешу В.В. от 19 июля я получил в понедельник. И в тот же день уведомил министров царицы, что мы можем, если им угодно, приступить к совещаниям. … То же самое (в отношении герцога Голштинского — В.Г.) говорил я и Толстому, с которым виделся через несколько часов после прибытия курьера, так как обещал ему предупредить его, дабы он мог заранее переговорить с Царицей, на которую он имеет большое влияние.
Он пришел в ужас от неопределенности участи герцога Голштинского и еще раз повторил уже ранее тайно сообщенные мне сведения, что царица пойдет на всякие уступки по делу герцога Мекленбургского, собственно в надежде получить что-нибудь большее для того, кто так дорог Государыне.
Толстой присовокупил, что она живо почувствует этот недостаток снисхождения В.В. и короля английского к ее желаниям. Он сомневается, чтобы на этой почве нам удалось придти к желанному концу, хотя он, как мне известно, сделал для этого все, что мог, даже один боролся против всего остального министерства. Он сильно сомневается, чтоб можно было добиться подписания договора при настоящей редакции статьи о герцоге Голштинском. Он даже опасается, что это даст опасное оружие тем, кои утверждают, будто союз с императором более соответствует интересам Царицы и герцога, зятя ее. С той поры, Государь, не произошло ничего такого, из чего можно было бы заключить, какой оборот примут переговоры. Толстой уехал на дачу. Царица едет к нему сегодня на обед и неизвестно, когда вернется».

Действительно, Толстой к тому времени уже понял неизбежность проигрыша и благоразумно укрылся в своем имении.

Предопределенная позицией Версаля, склонившегося в очередной раз перед Лондоном, агония миссии Кампредона длилась еще несколько месяцев. Вязкие переговоры по проекту союзного договора продолжались всей осенью 1725 года и зимой следующего. Наконец, 25 апреля 1726 года граф де Морвиль подписал отзывное письмо посланнику Жаку де Кампредону, который покинул Петербург, как упоминалось, 29 мая того года.

4.13 Толстой летом 1725 года

В наших поисках гипотетического портрета Рагузинского работы Ивана Никитина, созданной в 1725 году, мы имеем свои резоны не терять из виду фигуру П.А. Толстого. Сохранившаяся обильная дипломатическая переписка посланника Кампредона с министром графом де Морвилем позволяет достоверно оценить маневры П.А. Толстого в драматические месяцы лета 1725 года. Обратимся к документам и фактам. Они свидетельствуют о том, что в течение мая — июля П.А. Толстой, во-первых, выступал неколебимо, на переднем плане, главным ходатаем присоединения России к англо-французскому альянсу. А во-вторых, он находился в самых тесных тайных сношениях с представителем чужеземной державы, информируя его о секретных дебатах внутри российского руководства. Такая деятельность в новой реальности, после смерти императора, не могла не содержать признаков прямой государственной измены, какими бы соображениями она не мотивировалась: корыстными или иными. Всего через месяц после кончины Петра I Жак де Кампредон пишет де Морвилю: «Я говорил с Толстым, наиболее влиятельным теперь из всех русских министров»88. Поэтому он был и наиболее из них информированным. Так что Кампредон обрел возможность доносить своему министру самые сокровенные подробности работы правительства по обустройству нового царствования - при любезном посредничестве Петра Андреевича.

Толстой теперь сообщает в Версаль сведения той категории, которые в любом государстве составляют строго охраняемую тайну. Так, читаем в письме Кампредона к де Морвилю от 31 марта 1725 года89:
«Вот, ваша светлость, приблизительное изложение результата большого совета, обсуждавшего, три дня тому назад, в присутствии Государыни вопрос о будущих отношениях к великим державам. Остерман спрашивал мнения всех членов канцлерства, и когда дошло до союза с Францией и Англиею, согласно с запиской, представленной герцогом Голштинским (я имел честь послать ее в.с. в копии), то все высказались, как мне передавали, в утвердительном смысле. Сначала было решено, как я и сообщал вашей светлости со слов Толстого, что Апраксин, Репнин и Долгорукий будут назначены членами совета по иностранным делам...».

Лояльность Толстого порой доставляя дипломату услуги и самого прикладного свойства90. Через два месяца после кончины государя он доносит до сведения де Морвиля: «Граф Толстой прислал, за минуту до отъезда моего на совещание, одного общего приятеля нашего (par son ami et le mien) сказать мне, только под условием величайшей тайны, что все интриги канцлера Головкина, Остермана и Ягужинского в пользу герцога Мекленбургского останутся тщетными». А еще через неделю с небольшим Кампредон написал де Морвилю91: «Толстой сейчас прислал доверенного приятеля сказать мне, что нельзя терять времени с заключением союза, потому что Царицу, все более и более, стараются убедить в неизбежности войны между Францией и Испанией». По счастью для Толстого, эти секретные сношения с использованием «доверенного приятеля» оставались тогда тайной для завистников его влияния на новую императрицу.

В начале июня Толстой в приватных беседах с императрицей убеждает ее склониться к союзу с Францией, используя следующую замечательную аргументацию. «Он, Толстой, не намерен ставить предел нежности Царицы к семье ее, но, как верный слуга, считает своим долгом указать ей, что общие интересы короны должны стоять впереди всего. Интересы же эти гораздо настоятельнее в Персии». То есть Толстой утверждал, что подлинные интересы России обращены к югу, где нужно закреплять и развивать успехи персидских походов императора. Но на этом пути неизбежен конфликт с воинственной Турцией, сдержать которую может как раз традиционное французское влияние на Стамбул. С другой стороны, что касается самой новой императрицы, то, по Кампредону, «прочность ее власти зиждется на двух необходимых условиях: 1) внутренние дела, 2) мнение, которое составится о ней за границей. В отношении первых не трудно судить, как могут воспользоваться ими неблагонамеренные люди, если будет замечено, что она слишком легко поддается рискованным планам в исключительных интересах своей семьи», то есть герцога Голштинского. Обо всем этом мы узнаем из письма Кампредона в Версаль от 9 июня 1725 года с изложением информации Толстого о его доверительных беседах с императрицей на важнейшие государственные темы92. Но сторонники союза с австрийским домом, располагали, повторим, более весомыми аргументами. И 30 июня, когда возникли первые серьезные проблемы в переговорах Кампредона с министрами , он в письме к де Морвилю, превосходно отзываясь о Толстом, с досадой отмечал93: «Заметно, что Толстой недоволен происходящим и тем, что Царица недостаточно слушается его советов. Но так как он бесспорно умнее всех, то герцог Голштинский всячески старается привлечь его к своим интересам...».

Но вот прошел июль и заканчивался август, в Петербурге уже перестали ждать курьера с последними предложениями Парижа и Лондона, и для всех посвященных уже не было секретом то, что союз именно с Австрией предрешен - вне зависимости он вестей из Версаля. Тем интереснее нам поведение Толстого в эти драматические дни. В конце июля-начале августа, когда беспокойство Кампредона задержкой курьера из Версаля стало особенно острым, опытный Толстой предпочел, как мы видели, удалиться в свою летнюю резиденцию94. Он, по всей видимости, понял неизбежность близившегося поражения и стал избегать Кампредона — к негодованию последнего. И это в момент, который тот считал решающим для всей своей миссии! Французскому посланнику пришлось искать контакт с Толстым путем непривычных ему ухищрений, которые он описывает следующим образом95: «Помянутый приятель живущий по соседству со мной, сообщил мне, что Толстой приедет на несколько дней к нему... . Случай к тому представился вчера. Мне нетрудно было убедить Толстого в неверности донесений князя Куракина... .Я сказал ему, что раз это дело общее с королем английским, нельзя было окончательно решить что-либо без предварительного соглашения с этим государем». Заявив Толстому о неприемлемости военных планов царицы в поддержку претензий герцога Голштинского к датскому королю, французский дипломат переходит в разговоре с русским министром на язык прямых угроз, показывающий степень раздражения посланника на самоустранение Толстого от борьбы в ее критический момент.

Приводим слова Жака де Кампредона96: «Наконец, я заметил, что не могу поверить, чтобы таково было намерение Царицы...; к тому же, разговаривая с таким мудрым и просвещенным министром, я могу высказать ему, что знаю множество причин, по которым Е.Ц.В. отнюдь не следует предпринимать, ради интересов своего зятя, такое дело, которое легко может совсем погубить их и повести к последствиям, опасным для внутреннего положения правительства Е.Ц.В /Ее Царского Величества/».

Последние слова Кампредона переведены в Сборнике РИО, однако, не совсем корректно. Для правильного понимания слов опытного дипломата, в которых важен каждый нюанс, перевод данной строки (..à avoir des suites très dangereuses pour l'intérieur de son gouvernement) следует изложить в уточненном виде: «... опасным для внутреннего положения в правительстве ...». Последняя фраза в устах любого профессионального дипломата прозвучала бы за пределами допустимой резкости. Он прямо угрожает скандалом «внутри правительства», что, в данном разговоре, в данном контексте является прямым шантажом Толстого. Угроза разоблачения его связей с представителем иноземной державы реальна, потому что французскому посланнику нетрудно допустить утечку сведений о тайных сношениях с ним российского министра Толстого. Например, отправив по неосторожности обычной почтой соответствующее донесение в Версаль. Угроза чрезвычайно опасна, поскольку указывает прямую дорогу министру на эшафот по обвинению в государственной измене, которое, конечно, хором подхватят завистники чересчур влиятельного министра.

В этом плане наибольшую опасность для Толстого представлял собой, конечно, А.Д. Меншиков. Как известно, Екатерина I была обязана восшествием на престол двум сановникам покойного супруга – Меншикову и Толстому97. Их объединил страх за будущее. Оба они отдавали себе отчет в том, что утверждение на троне сына погибшего царевича Алексея ничего хорошего им не сулило. Напротив, Екатерина могла им гарантировать сохранение власти и богатства. Но как только Екатерина I водрузила корону на свою голову, давно копившаяся неприязнь и соперничество за влияние на императрицу наложили печать на их взаимоотношения. Сначала они были прохладными, а затем стали и враждебными.

Истинное отношение Александра Даниловича к Петру Андреевичу передают следующие слова первого о втором, сказанные светлейшим князем Кампредону, официальному посланнику чужеземной державы98: «Петр Андреевич Толстой во всех отношениях человек очень ловкий, во всяком случае, имея дело с ним, не мешает держать добрый камень в кармане, чтобы разбить ему зубы, если бы он вздумал кусаться».

Сам Кампредон прекрасно понимал серьезность своей угрозы Толстому. В уже упоминавшемся его письме к де Морвилю от 3 мая 1725 года, (том, к которому был приложен закрытый список «агентов влияния», представленных к награждению денежными средствами, включавший Толстого), посланник обронил следующую фразу99: «Повторяю, имена эти должны остаться тайной, ибо, узнай кто-нибудь даже из тех, кои сами возьмут награду, что и другому досталось кое-что, то голова этого другого подверглась бы неминуемой опасности». В своем письме королю Кампредон так описывает реакцию собеседника, прекрасно уловившего смысл едва прикрытой угрозы: «Толстой, смеясь, отвечал мне, чтоб я вспомнил то, что он говорил мне по этому поводу, именно, что не будет предпринято ничего такого, на что Франция могла бы пожаловаться. … Толстой обещал действовать, как следует верному слуге Государыни и человеку, готовому все сделать для удовольствия короля...»

И уже вскоре французский посланник увидел перед собой Толстого прежних дней. О восстановлении доверия и взаимопонимания этих людей свидетельствует следующий эпизод, рассказанный Кампредоном в письме от 28 августа. Прибыв на важное министерское совещание, созванное сразу после прибытия версальского курьера, и произнеся вступительное слово по-французски, Кампредон тотчас повторил его по-итальянски:  «Я застал уже ожидавших меня графов Головкина и Толстого, барона Остермана и советника Степанова. Желая, чтоб Толстой мог видеть, правильно ли его товарищ станет переводить, я сказал по французски и повторил по итальянски»100. В том же письме, как помним, Кампредон доносит в Версаль о совещаниях А.Д. Меншикова и других оппонентов Толстого, по поводу которых «Шафиров маклерствует между названными лицами и Толстым». Французский посланник узнал, что в битвах с оппонентами Толстой со стойкостью римлянина продолжал отстаивать российско — франко — английское сближение, детально информируя Кампредона о своих усилиях.

И тот посчитал необходимым поведать о них самому королю Людовику XV. В его письме от 28 августа 1725 года содержатся следующие любопытные сведения101: «Государыня, в сердце которой родственная любовь /к герцогу Голштинскому/ борется с боязнью сделать какой-нибудь неверный шаг, призвала Толстого. Этот твердо стоит на тех мудрых советах, какие и прежде подавал всегда своей повелительнице. Он объяснил ей, что хотя она и должна всячески заботиться о пользе своей семьи, но доброе имя и интересы государства — побудительные причины еще несравненно сильнейшие — обязывают ее употреблять для этого лишь сообразные с ними, с причинами, средства; те же, что советуют ей Остерман и Ягужинский, как раз им противоположны».

В том же письме, несколько ниже, Кампредон доносит до министра мнение Толстого о судьбе своей миссии в Петербурге в сложившейся безнадежной обстановке: «Раз начаты переговоры, честь не позволяет прерывать их, пока есть хоть некоторая надежда на успех. … Всегда опасно вести двойные и притом противоречивые переговоры. Надо быть очень уверенными в одной стороне, прежде чем разрывать с другой, особенно, когда с ней почти уж поладили. Он, Толстой, сомневается, чтобы Остерман и Ягужинский могли представить такое удостоверение со стороны /австрийского/ императора. Наконец, весь спор идет ведь единственно из-за интересов герцога Голштинского; следовательно, странно было бы пререкаться и решать что-либо, не посоветовавшись с самим герцогом и его министрами. Царица решила последовать советам Толстого».

Странным кажется этот совет Толстого, поскольку он не мог в то время не знать о состоявшемся переходе герцога в ряды сторонников союза с императором. Уже одно это обстоятельство заставляет нас присмотреться к его поведению в августовские недели 1725 года. Боюсь, что в очередной раз Кампредон слишком доверчиво записал за Толстым его слова. Мы довели изложение исторических фактов до конца лета 1725 года, когда только какое - то чудо могло спасти проект русско-французского союзного договора. Все изложенные выше сведения были нам необходимы для достижения единственной цели: адекватно представить себе истинное умонастроение Петра Андреевича Толстого к концу лета и осенью 1725 года. Как увидим, главенствующим мотивом его поведения в те недели являлись реальные страхи: боязнь за свою личную безопасность, а в близкой перспективе - даже за саму жизнь.

4.14 Мотивы поступков и страхи Толстого летом 1725 года

Приведенные факты свидетельствуют о крайней рискованности действий П.А. Толстого в первые месяцы после смерти императора, весной-летом 1725 года, легко квалифицируемых как изменнические. Удивительно, как мог на них решиться этот опытнейший и умнейший деятель на исходе восьмого десятка лет, поскольку должен был сознавать всю их опасность для себя лично. Документы покажут, руководствовался ли он при этом государственным интересом России - или был движим исключительно частными мотивами. Толстой видел, конечно, истинную подоплеку борьбы вокруг внешнеполитического выбора державы. Над ней неявно довлел вопрос престолонаследия. Это французскому посланнику Кампредону могло казаться, что все мысли в головах правящей верхушки России вращаются исключительно вокруг европейского выбора страны. На самом деле в самодержавной России 1725 года решающим фактором для элиты государства не могла не являться подвешенная проблема престолонаследия.

Даже Кампредон, наконец, почувствовал ее подспудное влияние. В письме королю от 14 июля 1725 года, побуждая его склониться к какому-то признанию притязаний герцога Голштинского, он написал102: «Но если дела /герцога/ и впредь останутся в том состоянии неопределенности, в каком они находятся теперь, то следует опасаться, что влияние герцога Голштинского и пылкость его министра подвигнут, наконец, Государыню к соглашению с императором, к коему, впрочем,усиленно склоняют ее и ее собственные министры, в тайне поддерживающие интересы Великого князя». А для проницательного Толстого, издавна знавшего натуру и склонности новой самодержицы - «вакханки», была, конечно, очевидна насущность вопроса о наследнике престола.

И именно для него, как ни для одного другого российского министра, выбор императрицей наследника представлял острейшую, жизненно важную проблему. Потому что он, этот выбор, сводился в тот год к простой альтернативе: либо одна из дочерей Петра I, Анна или Елизавета, либо девятилетний великий князь Петр Алексеевич. В стоящей же за последним группировке Толстой не мог не чувствовать смертельной для себя угрозы. Эти люди неизмеримо усилят свое влияние, если наследником будет объявлен великий князь, сын царевича Алексея, в печальной судьбе которого самую роковую роль сыграл именно Толстой.

Связь же проблемы престолонаследия с внешнеполитическим выбором России в пользу того или иного европейского альянса, австро-испанского или франко-британского, была прямой и очевидной посвященным: великий князь Петр Алексеевич, будущий император Петр II, приходился по матери племянником австрийскому императору. События же первых месяцев 1725 года как будто открывали прямую дорогу именно девятилетнему великому князю. Сомнительная легитимность воцарения чужекровной Екатерины побудила ее обнулить шансы на престол собственно дочери Анны Петровны, выдав-таки цесаревну замуж за герцога Голштинского. Тем самым, как помним, был задействован брачный договор 1724 года, лишающий ее видов на российский престол.

Не прекращалась суета с попытками выдать замуж и Елизавету: то за герцога Шартрского, то за герцога Бурбонского, то за принцев испанского и английского. В российской же верхушке разделение на сторонников великого князя или дочерей Петра I имело в те месяцы неустойчивую конфигурацию. Последних возглавил П.А. Толстой при поддержке дочерей умершего императора, адмирала Ф.М. Апраксина и, на первых порах, того же герцога Голштинского. . Близкой к ним была позиция А.Д. Меншикова. Он ведь также сыграл видную роль в судьбе царевича Алексея. Но как только в апреле 1725 года Петербурга достигло волнующее известие о том, что молодой король Людовик XV отправил обратно, к ее отцу, испанскую инфанту, именно светлейший князь поспешил лично навестить французского посланника Кампредона с предложением брачного союза французского короля и Елизаветы103. Если бы такое случилось104, то единственным наследником становился великий князь.

В том же месяце в практическом плане обсуждался проект брака Елизаветы с герцогом Бурбонским, ранее отклоненный Петром I. О нем был готов хлопотать герцог Голштинский, имея, вероятно, в виду упрочить шансы на престол Анны, своей будущей супруги105. Животрепещущую силу вопроса характеризует упоминавшаяся выше экстравагантная идея изобретательного А.И. Остермана, выступившего вперед с предложением поженить мальчика великого князя с его теткой, Елизаветой Петровной. Давно уже обрусевший Остерман не мог не видеть противоестественность такой женитьбы на святой Руси. Зато он в надлежащее время показал свою одинаковую расположенность к обоим претендентам.

Не пройдет и двух лет, как страхи Толстого реализуются в самой осязаемой форме. Он будет арестован по делу Девиера и обвинен в интригах, направленных против великого князя, как престолонаследника. На допросе Петр Андреевич подтвердил главную свою вину: он действительно развивал перед Девиером план отстранения от престолонаследия великого князя путем отправки его за границу и провозглашения наследницей Елизаветы Петровны. Настаивая на этом, показал сам Толстой, он имел в виду единственно обеспечение личной безопасности106. Ведь приход к власти Петра II означал бы для него – неумолимого следователя и палача царевича Алексея – конец карьеры, а возможно, и жизни107. Специальный «Учрежденный суд» постановил, что виновные будут «за изменника почтены». Хотя из привлеченных лиц Толстой проявлял меньшую «заговорщическую» активность, и он, и Девиер, шурин светлейшего князя, равно подлежали смертной казни и анафеме. Ведь для Меншикова в 1727 году главным противником был именно Толстой. Светлейший конечно же понимал, что ни Девиер, ни Скорняков-Писарев, еще один соучастник, не были способны свалить его, Меншикова. Такое было под силу только Толстому108. Тем не менее, в предсмертном указе, подписанном 6 мая 1727 года Екатериной I, мера наказания была смягчена. Толстому и Девиеру сохранили жизнь, причем первому определили каземат Соловецкого монастыря, а второму – Сибирь.

Вряд ли можно сомневаться в том, что ни о каком послаблении Толстому не могло быть и речи, если бы А.Д. Меншикову удалось довесить ему еще и обвинение в государственной измене. То есть - в тайных действиях в интересах иностранной державы, направленных, в конечном счете, против все того же великого князя. И не потому, что Толстой считал их нацеленными к вящей пользе государства Российского, но исходя из своих партикулярных расчетов. Это в лучшем случае. А в худшем ему приписали бы совсем позорный - корыстный мотив, если бы просочилась от Кампредона информация о даче Толстому материального блага в любой его форме.

Покажем, что именно последняя угроза должна была особо страшить Петра Андреевича во второй половине 1725 года. Он не мог не видеть, с каким отчаянным упорством продолжает бороться французский посланник в ситуации, ставшей для него практически безнадежной уже к концу августа 1725 года. К тому же проницательный Толстой должен был заметить, что Кампредон, этот повидавший виды дипломат, был, как ни странно, способен на эмоциональный всплеск, не вызванный холодным расчетом профессионала. Действительно, сидя в Петербурге в ожидании отзывного письма из Парижа, озлобленный Жак де Кампредон 15 января 1726 года написал де Морвилю письмо, содержащие строки, которые в случае перлюстрации депеши могли серьезно и надолго повредить межгосударственным отношениям Франции и России109.

А ведь Кампредон, как мы видели, сознавал весь риск перехвата дипломатической почты. Подвигнуть его к такой оплошности могли только горечь от краха пятилетней миссии, захлестнувшие мстительные эмоции, а также поиск конкретных виновных среди внешнего окружения. В этой депеше официальный посланник французского короля сначала дает общее определение русским людям, а затем выделяет некоторых из них: «Склонность к плутням и к устраиванию ловушек составляет ведь выдающуюся черту русских. … Зная хорошо, на основании несомненного опыта, высокомерие, неблагодарность и недобросовестность русских, я не могу не желать и желаю, чтобы этот народ был унижен и, если возможно, вдвинут снова в свои прежние границы». Нет сомнения в том, что под высокомерными плутами Кампредон «на основании несомненного опыта» подразумевает прежде всего своих «агентов влияния». Как видно из контекста, как раз их отступничество он считает одной из главных причин своего провала. А первенствующими из неверных могли быть, как мы видели, только срывавшийся в имении Толстой и спешно собравшийся в Китай Рагузинский. Чуть позже нам станет понятно, что в своей фразе Кампредон не имел в виду последнего из них. Следовательно, негодование его падало прежде всего на Толстого. Такой вот необычно эмоциональный дипломат мог жестоко отомстить главному плуту, громко хлопая дверью при своем драматически обставленном отъезде110.

Особо жалит в цитированных строках Кампредона слово «неблагодарность», указывающее на возмездную основу предоставлявшихся ему услуг. Будь это письмо перлюстрировано, а неблагодарный вычислен, оно прозвучало бы похоронным колоколом по виновному.

Поскольку речь зашла о послании Кампредона от 15 января 1726 года, нельзя оставить без внимания еще одно место этого письма. Там сообщается о приготовлениях похода русского флота на предмет устрашения датского короля в интересах герцога Голштинского: «Как бы там ни было с помянутым предприятием, а исполнение его не принесло бы, может быть, большого вреда, если бы русский флот потерпел изрядное поражение. Царица тогда по собственному опыту научилась бы оставлять соседей в покое, а этого не случится раньше, чем будут уничтожены ее галеры». Как видим, в начале 1726 года Кампредон желал военного поражения России и способствовал бы ему в меру своих возможностей. В таких условиях помощь французскому посланнику со стороны любого российского подданного тем более представляла бы собой прямую государственную измену. Пружина внутреннего напряжения П.А. Толстого должна была ослабнуть только 29 мая 1726 года, с благополучным отъездом Кампредона из России111. Но если бы Иван Никитин получил заказ на портрет П.А. Толстого летом — осенью 1725 года, нам следовало бы искать изображение ясноглазого старца, в котором бы гнездился глубокий внутренний страх.

                                        /ПРОДОЛЖЕНИЕ - НА СЛЕДУЮЩЕЙ СТРАНИЦЕ САЙТА/


 


 

Яндекс.Метрика
В.П. Головков © 2014