Живописец Иван Никитин
Сайт историка искусства
Головкова Владимира Павловича
ДОКУМЕНТЫ
ИЛЛЮСТРАЦИИ
КОНТАКТЫ

                                                                     Глава 4 (продолжение 3)                

 

4.15 Тайный агент короля

Итак, потерпевший фиаско Кампредон обнаружил тенденцию винить в неудачах внешние факторы: как сопутствующие обстоятельства, так и человеческие слабости и пороки. Сюда включались и политическая недальновидность французского министерства, и природная испорченность неблагодарных и лицемерных русских людей. И все же завершающим coup dur для Кампредона явилось фатальное, по его мнению, стечение обстоятельств. Как выясняется из его писем, в критический момент под рукой у посланника не оказалось самого важного агента французского влияния при российской императрице, одного лишь способного, согласно Кампредону, повлиять на неблагоприятный ход событий. И этой персоной не был Петр Андреевич Толстой.

Объективности ради заметим, что дипломат Жак де Кампредон в ординарных ситуациях был охоч на комплименты полезным ему людям. Взять, например, графа Савву Рагузинского, который, как и Толстой, также был им включен в упоминавшийся выше наградной список, правда, только в его «закрытую» часть. К тому же, в отличие от прочих высших российских деятелей - номинантов по обеим частям списка, Рагузинский был всего лишь приватным лицом. Так вот, в уже упоминавшемся письме Кампредона от 3 мая 1725 года, к которому был приложен «наградной» список российских высших сановников, есть замечательные строки, относящиеся к графу Савве. Они доказывают, что в действительности не менее важную, чем Толстой, но скрытую роль в решающих баталиях мая-июня 1725 года вокруг проекта союзного договора играло именно это частное лицо112.

Прежде всего, Кампредон однозначно определяет для нас данную личность: «Граф Савва, дворянин из Рагузы, был тайным советником у Царя, на службе коего приобрел довольно значительное состояние. Во время несчастного дела Царевича он оказал большие услуги в Турции и в Венеции». Прервем на последней фразе цитирование настоящего письма. Она содержит удивительную новость. До сих пор не было известно об участии Рагузинского в неаполитанской операции Толстого по возвращению в Россию царевича Алексея. Теперь выясняется, что в ее ходе граф Савва, согласно Кампредону, «оказал большие услуги» Толстому. Это заявление открывает новую страницу в истории возвращения в Россию царевича Алексея, поворотной в его судьбе. И она, эта страница, не вписывается в хорошо известный сценарий успешной акции Толстого. Кампредон мог напутать в географических деталях, но не имел никакого интереса придумывать сам факт участия Рагузинского в том событии, далеком от посланника по времени и месту.

Оно, это участие, наверняка имело не афишируемый характер, и упоминание о нем показывает удивительную осведомленность французского дипломата в давней тайной деятельности сербского графа. На содержание «услуги», оказанной Рагугинским Толстому, может, по нашему мнению, указать одна оброненная фраза любовницы царевича Алексея. Евфросинья Федоровна, или, как выразился отец царевича, «та девка, которая у него», после прибытия в Петербург на допросе показала: «А когда господин Толстой приехал в Неаполь и царевич хотел из цесарской протекции уехать к папе римскому, но я его удержала»113. Из этого показания Евфросиньи мы узнаем, что, оказывается, у Толстого был заготовлен резервный вариант действий. Его общий план состоял в том, чтобы лишить Алексея уверенности в готовности австрийского императора ради него пойти на крайности, в том числе и на вооруженный конфликт с Петром I. Если этот план сработает, но царевич по-прежнему будет отказываться возвращаться в Россию и начнет искать себе нового защитника в другом месте Европы, то Алексею будет подсказано отдаться под высокую протекцию самого римского папы, чья резиденция находится ну совсем неподалеку. В случае успеха плана агенту царя останется лишь заполучить царевича уже в Риме - даже вопреки его воле. То есть осуществить насильственный захват царевича Алексея Петровича, чему обещал воспротивиться австрийский «цесарь» Карл VI.

Как следует из показания Евфросиньи Федоровны, такой вариант действительно находился в разработке, и Толстой обладал определенными гарантиями его реализуемости. Для их обретения было необходимо располагать мощными связями вблизи св. престола. Таковыми в 1717-1718 годах в Риме обладал единственно граф Савва Владиславич — Рагузинский. О его римских возможностях свидетельствует история, случившаяся несколько позже, - вызволение из-под ареста в Риме статуи Венеры Таврической, купленной Ю.И. Кологривовым для Петра I. Добился отмены ареста, наложенного камерлингом кардиналом Альбани, племянником самого папы Клемента XI, и, как кажется, без особого труда, - именно Рагузинский, приятельствовавший с влиятельным кардиналом Оттобони. Таким образом, мы имеем еще один эпизод скоординированного взаимодействия двух людей - Толстого и Рагузинского, теперь в 1718 году, в важнейшей для России тайной операции в Италии.

Вернемся к прерванному изучению чрезвычайно познавательного письма г-на де Кампредона от 3 мая 1725 года. Он и далее сообщает о графе Савве поразительные сведения, заслуживающие пространного цитирования без купюр: «Покойный Царь вполне доверял ему и Царица тоже хорошего о нем мнения; она часто советуется с ним, и доступ к ней открыт ему всегда, когда бы он ни явился. Она именно через него разузнает тайные помыслы главнейших вельмож двора и министров, с которыми Савва со всеми состоит в близких отношениях. Толстой ему многим обязан и редко делает что-либо без его совета. Он короткий приятель адмирала Апраксина, князя Голицына и Макарова. С князем Меншиковым он в хороших отношениях, и я могу по истине сказать, что через графа Савву, обладающего всей ловкостью грека, но не зараженного дурными свойствами греческого характера, мне не трудно узнавать и доводить до сведения царицы почти все, что я хочу».

Вот именно эта информация о тайной деятельности Саввы Владиславича- Рагузинского как при Петре Великом, так в первые месяцы после его смерти, доведенная до сведения де Морвиля, имеет в нашем исследовании ключевое значение. Прервем во второй раз цитирование данного документа. Мы еще вернемся к его завершению. Пока же отметим лишь слово «почти» в последней фразе, указывающее на самоограничения Рагузинского в оказываемых французскому королю услугах. Значит, он сохранял независимость и держал определенную дистанцию в сношениях с французским резидентом в России. Кампредон знает об этой самоцензуре и, судя по тексту, смирился с данным фактом.

Обратимся вновь к события лета — осени 1725 года. Императрица, весьма расположенная к Рагузинскому, в день 29 июня 1725 года 114 санкционирует его «дипломатическую» экспедицию в далекий Китай, через всю протяженность Сибири. Это означает, что в критический для миссии Кампредона момент «граф Савва», (столь, оказывается, влияющая фигура в окружении императрицы), неожиданно самоустранился с петербургской шахматной доски европейской политики. Об этой новости Кампредон спешит донести в Версаль уже на следующий же день: «Граф Савва назначен послом в Китай, только он едва ли уедет туда ранее будущей зимы». Вероятно, о заранее планируемой задержке отъезда французского посланника поставил в известность сам Рагузинский. Ведь именно от него зависел срок объявления готовности громоздкой экспедиции.

История с идеей миссии в Китай, возникшей буквально на пустом месте, выглядит для биографов Рагузинского необъяснимой. Историков удивляет сам выбор момента времени (горячих месяцев после-петровского обустройства) для принятия государственного решения о безусловно полезной, но вовсе не срочной экспедиции. Быть может, российским министрам - противникам сближения с Англией и Францией стала видна настоятельная необходимость надежного удаления из Петербурга именно графа Саввы? Но ведь он — независимое, сугубо частное лицо. Мог бы и не подчиниться. Даже при покойном государе строптивец Рагузинский был фигурой, которая, как правило, впрягалась в государственное дело при наличии сопрягаемого собственного коммерческого интереса. Поэтому гораздо более вероятно то, что причудливая идея грандиозной миссии на Востоке, рожденная в столь острый момент, принадлежит самому предусмотрительному графу Савве Лукичу Владиславичу-Рагузинскому.

Мотивы такого странного решения уже пожилого Рагузинского интриговали Н.И. Павленко, автора, пожалуй, самого полного жизнеописания этого соратника Петра Великого115: «Нам остается, однако, гадать, что заставило Владиславича, человека преклонного возраста, оставить молодую жену, трех малолетних дочерей и торговые дела, чтобы отправиться в нелегкий путь выполнять нелегкое поручение». Но в контексте изложенный нами событий решение Рагузинского представляется логичным и вынужденным, продиктованным угрозой фатальных для него разоблачений. Вероятно, именно к концу июня 1725 года, он, прозорливый и информированный, уже понял, что согласия английского короля на уступки голштинцу не будет. В этих условиях сибирско-китайский проект позволял ему превратиться в персону, призванную на службу державе, что давало предлог избегать контактов с иноземным посланником. Ведь он стал человеком, погруженным в подготовку к длительной экспедиции, притягивающей всеобщее внимание. Она тронется в путь в надлежащее время.

Рагузинский не спешил с отправлением в поход, вероятно, ожидая разворота событий - в более безопасной позиции. Растянувшийся экспедиционный обоз в составе примерно 60 подвод тронулся из столицы только 12 октября 1725 года, в самую пучину осенней распутицы. Затем получилась дополнительная задержка в Москве, откуда руководитель экспедиции выехал только 27 декабря, объяснив промедление «неустановлением рек, которые и поныне не очень крепки». А ведь предвидеть неизбежность наступления зимы можно было еще в Петербурге. Таким образом, в самой идее необычной экспедиции и в том, как она готовилась, есть трудно объяснимые моменты, заставлявшие историков разводить руками. Но мы уже не раз убеждались, что именно загадочные события, не поддающиеся однозначному объяснению, чреваты выявлением неизвестных до сих пор фактов истории. Потому они и вызывают наш неизменный интерес. К подобным странностям следует, безусловно, отнести депешу Кампредона к де Морвилю, датированную 30 апреля следующего, 1726-го года (ил. 60).

Ил. 60. Фрагмент письма Кампредона от 30 апреля 1726 года

                                                    Ил. 60. Фрагмент письма Кампредона от 30 апреля 1726 года 

Ее автор, ожидающий формального отзывного письма от названного министра, (которое, как он надеялся, давно уже в пути), монотонно сообщает здешние текущие новости. И вдруг в сухой текст письма прорывается диссонансом совершенно личная нотка, имеющая вновь ярко-эмоциональное звучание. Вот эти замечательные строки116:

«Усердно постараюсь разузнать, что произойдет на имеющих, вероятно, скоро начаться совещаниях Рабутина с русскими министрами. Можно бы наверное проникнуть в эту тайну, если б были средства выписать из деревни то лицо, о коем я имел честь писать вам в депеше от 19 февраля».

Как видим, весной 1726 года Кампредон оказался полностью лишен былого источника информации о тайнах российского правительства. И в этом письме доброжелательно, с ностальгическим оттенком, упоминается некий русский вельможа, с по-прежнему незапятнанной в глазах разочарованного Кампредона репутацией, столь влиятельный, что смог бы проникнуть в сокровенные секреты российской державы.  И столь любезный, что был бы готов донести их службе французского короля.

У посланника, читаем в переводе письма, увы, нет средств «выписать из деревни то лицо». Следовательно, невозможность извлечь лицо из деревни с тем, чтобы воспользоваться его услугами, определяется не нежеланием данного персонажа, а некой непреодолимой для посланника силой.

Но почему-то эта уважаемая персона безымянна. Сгущает тайну вокруг данного лица витиеватость его идентификации для министра - путем глухой ссылки на предыдущее послание, отправленное, следует думать, более верным способом.

Напомним еще раз, что в те времена надежность пересылки дипломатической почты была условной, и степень откровенности отправителя депеш зависела от меры его уверенности в этой самой надежности. Корреспонденция доверялась порядочности как местной почтовой службы, так и любопытствующих властей транзитных государств. И только в особых случаях осуществлялась специальным курьером под надежной охраной. Сам Кампредон, по всей видимости, имел веские основания для опасения утечек из его дипломатической переписки. Свою длинную депешу де Морвилю от 25 мая 1725 года он закончил следующими словами117:

«Я вынужден для безопасности шифровать это письмо мелким шифром и даже посылать его на имя одного купца, ибо убежден, что в сегодняшней почте вскроют все деловые письма, или какие покажутся таковыми». А через два месяца в письме тому же адресату прозвучала уже уверенность в перлюстрации русскими почтовыми или пограничными властями его донесений118: ««Я опасаюсь, что здесь дешифруют большую часть моих писем. Остерман нередко, говоря со мной, употребляет разные подробности из них. Поэтому, умоляю в.с., пришлите мне новый шифр». Напомним к случаю, что шифрованием секретных донесений Кампредона занимался у него посольский секретарь, знакомый нам г-н Маньян. Ему же, как мы видели, было поручено доставить в Петербург запрашиваемый новый шифр. С учетом этого мы можем допустить, что в перлюстрации и дешифровке переписки французского посланника не было практической необходимости.

Вернемся к письму Кампредона от 30 апреля 1726 года (ил. 60) с упоминанием лица без имени. Естественно, внезапное появление в его переписке столь влиятельной и таинственной персоны не могло не вызвать нашего повышенного интереса. Подчеркнем, что возникновение данной фигуры не является продуктом чьего-то воображения, но неоспоримым, документально зафиксированным, фактом. Депеша от 19 февраля 1726 года, на которую ссылается Кампредон в письме от 30 апреля, действительно проливает некоторый свет на анонимную фигуру. Письмо благополучно достигло адресата и потому сохранилось в архиве при французском министерстве иностранных дел. Факсимиле ее текста, как французского оригинала, так и его русского перевода, представлены на ил. 61.

Ил. 61. Письмо Кампредона от 19 февраля 1726 года.

                                                Ил. 61. Письмо Кампредона от 19 февраля 1726 года.

Этот материал был опубликован в томе № 64 Сборника Императорского Русского Исторического Общества (РИО), вышедшего в СПб в 1888 году. Он требует нашего самого пристального внимания.

Том № 64 открывает следующее редакционное сообщение: «Печатано по распоряжению Совета Императорского Русского Исторического Общества под наблюдением секретаря Общества Г.Ф. Штендмана». Оба текста — французский оригинал письма Кампредона и его русский перевод совершенно уникальны как содержанием, так и своим различием в существеннейшей детали. Приведем те строки из письма Кампредона от 19 февраля, на которые он ссылался в своей депеше от 30 апреля. А затем процитируем их перевод, опубликованный в Сборнике РИО119.

Оригинал: «Ce ministre commence à devenir fort suspect à ceux de la Czarine, mm. Tolstoi, comte de la Marck (sic), Apraxin et Galizine ayant me^me fait entendre au prince Menschikoff, que s'il continuait de se conduire par les conseil de m. Bassewitz, ils seraient obligés de s'opposer ouvertement à tout ce qui viendrait de sa part».

Его перевод в Сборнике РИО: «Царицыны министры начинают очень подозрительно относиться к нему (Бассевичу — В.Г.). Гг. Толстой, Апраксин, Голицын и граф де-ла-Марк (?) высказали даже князю Меншикову, что если он и впредь станет руководствоваться советами Бассевича, то они вынуждены будут открыто сопротивляться всяким их начинаниям».

Как видим, редактор изменил в переводе порядок перечисления имен вельмож, вероятно, согласно своему личному пониманию веса этих персон. Сам же выстроенный в оригинале письма ряд имен оппонентов Меншикова многозначителен. У Кампредона таинственный граф «де ла Марк» указан вторым, позади Толстого и перед Апраксиным. Следовательно, речь идет о каком-то очень важном русском вельможе. Настолько, что он считает возможным урезонивать самого светлейшего князя А.Д. Меншикова в его доверии к советам Бассевича. И этот человек, чье упоминание стоит между именами Толстого и Апраксина, вероятнее всего, также принадлежит к сторонникам союза с Францией. И только данное лицо указано с титулом, в отличие от Толстого, Апраксина и Голицына. И этот титул — графский. В те времена к подобным вещам относились очень серьезно. (Также упомянутый Кампредоном уравновешенный сенатор князь Дмитрий Михайлович Голицын вероятно, в принципе не переносил напористого авантюриста Бассевича).

А в своем письме от 30 апреля Кампредон с тоской упоминает именно эту таинственную фигуру как способную проникнуть в высшие секреты государства и готовую предоставить их в в его, Кампредона, распоряжение (ил. 60). Лицо то ныне, увы, отсутствующее, находится вне пределов физической досягаемости. Совокупности перечисленных признаков в данном историческом контексте отвечает исключительно фигура графа Саввы Лукича Владиславича-Рагузинского, находившегося в апреле 1726 года на пути в Китай. Его причислял Кампредон к своим сторонникам и называл, напомним, близким другом и Толстого, и Апраксина, способным повлиять на обе эти персоны120.

Перечисленные основания позволяют нам выдвинуть следующий ключевой тезис данной части наших исследований. Граф де ла Марк — псевдоним графа Саввы Рагузинского, назначенный ему французским министерством как своему тайному конфиденту. (Нам кажется уместной аналогия с псевдонимом «Анна» в письмах Талейрана Александру I).

Но тогда именно Рагузинский являлся главным теневым координатором агентов влияния французского короля в столице Российской империи. Тезис о служении Рагузинского французской короне, да еще под псевдонимом, кажется излишне сенсационным. Но ниже, в русле нашей общей методики исследований, мы укажем ему как разнообразные дополнительные подтверждения, так и влекомые им любопытные последствия, не допускающие иного объяснения. Пока же обратимся еще раз к сопоставлению оригинала и перевода письма Кампредона от 19 февраля 1726 года (ил. 61). В это трудно поверить, но отклонение русского перевода от французского оригинала внесено редактором русской публикации документа не по оплошности, а сознательно. Он, по-видимому, заподозрил самого автора оригинала, предотъездного г-на де Кампредона, в таком смятении ума в день 19 февраля 1726 года, что тот совершил необъяснимую фактическую ошибку в своей официальной депеше министру, его светлости графу де Морвилю. И спустя более чем полтора столетия твердой редакторской рукой поправил дипломата. То, что редактор перевода оригинала в Сборнике РИО 1888 года сознательно скорректировал смысл французского текста, изменив очередность упоминания лиц, видно из его комментария к этому месту Сборника, сделанному в алфавитном Указателе имен в конце данного тома (ил. 62).

Ил. 62. «Граф де ла Марк» в Указателе имен, Сб. РИО, т. 64, с. 596

                                          Ил. 62. «Граф де ла Марк» в Указателе имен, Сб. РИО, т. 64, с. 596

Вот что говорится там о загадочном графе де ла Марк121:

«Марк, де-ла-, гр. отношение к Меншикову и Бассевичу 247. Имя это, вероятно, по ошибке попало в текст, ибо никакого гр. де-ла-Марка между русскими министрами не было. Определить же вместо какого имени употреблено это, - не представляется возможным». Как оказалось — возможно.

Чуть позже мы укажем имя графа «de la Marck» и в более ранних депешах Кампредона, точно в том же, до буквы, написании. Правда, те письма были опубликованы в предшествующих томах Сборника РИО. И с теми документами работал, вероятно, другой переводчик. Тот, также безымянный, проставил в тексте своего перевода имя «de la Marck» в несколько иной русской транскрипции: не граф «де ла Марк», как на ил. 61 и 62, а граф «де Ламарк». А ученый редактор Сборника не свел, увы, эти имена как определяющие одно и то же лицо.

Однако, тезис о том, что в своей депеше от 30 апреля (ил. 60) Кампредон имел в виду именно графа Савву Рагузинского, может породить некоторые вопросы. Если, как мы предположили, могущественный граф де ла Марк есть все тот же граф Савва Рагузинский, то в письме от 30 апреля возникает кажущийся анахронизм с указанием места его нахождения - «деревня» в тексте русского перевода. Ведь он выехал из Москвы в экспедиционное путешествие через Сибирь еще в конце декабря, то есть четыре месяца назад.

На самом деле, как можно показать, проблему на пустом месте в очередной раз создал переводчик французского оригинала этого документа. Ведь в нем, строго говоря, нет слова «village», которое переводчик с менталитетом русского человека последней четверти XIX века мог бы перевести как «деревня». При этом он имел бы в виду поместье, то есть резиденцию вельможи в сельской местности, в которой тот и отсиживается. Но вот подлинный французский текст данного места письма: «si j'avais été en état de faire revenir de la campagne la personne, dont j'ai eu l'honneur de vous parler...». Как видим, Кампредон употребил сочетание «faire revenir», то есть «осуществить возвращение», а не «выписать», как было переведено.

Еще важнее то, что у Кампредона было написано “campagne”, (а не “village”), что означает просто сельскую местность. Более того, оно, это французское слово, обладает и другим смыслом, известным, естественно, адресату письма, графу де Морвилю. А именно, может иметь значение «кампании», то есть похода (faire campagne означает участвовать в походе) или какой-то большой и продолжительной затеи, не обязательно военного характера. Теперь становится понятен подлинный смысл, вложенный Кампредоном в оригинал письма от 30 апреля 1726 года. Уточнив его перевод, получим в нем такую строку: «Если бы я был в состоянии осуществить возвращение (faire revenir) этой персоны из сельской местности /или из похода/...». Фраза приобрела теперь иной смысл, отличный от переданного в слишком вольном переводе в Сборнике РИО («...если б были средства выписать из деревни...»). Разница в том, что на самом деле Кампредон своей фразой имел в виду чисто теоретическую возможность, которая принципиально, физически не может реализоваться. Ведь к концу апреля экспедиция Рагузинского должна была бы уже находиться, по меркам той эпохи, немыслимо далеко. Кампредон, конечно, не мог бы употребить слово «экспедиция», не обрушив инкогнито упомянутой им личности. Он, сделавший ссылку на свое письмо от 19 февраля, был уверен в адекватном понимании де Морелем смысла косвенного указания в послании от 30 апреля.

Таким образом, с конца XIX века подлинный смысл оригинала оставался в России нераспознанным. Заметим попутно, что недоразумение с этим текстом наводит на параллель со знаменитым посланием «Грабнецы з Розенберга», предъявленным дознавателями арестованному живописцу Ивану Никитину в 1733 году122. Тогда наша правильная идентификация связанных с посланием лиц превратила его текст в документальное доказательство, послужившее опорой наших гипотпез о ряде работ живописца Ивана Никитина.

Для дальнейшего продвижения в поиске истинного облика графа Рагузинского в интересующем нас 1725 году, обратимся к более раннему этапу миссии Кампредона, когда тот не был еще снедаем боязнью перехвата своей почты. В уже упоминавшемся письме от 3 мая 1725 года он еще называл людей по их именам. В дважды прерванном цитировании той депеши мы остановились перед заключительной фразой приведенного отрывка письма, касающегося Рагузинского. Вот она:

«Он подружился со мною и расположен служить королю с тех пор, как побывал с покойным Царем во Франции».. Их этих поразительных слов мы узнаем, что граф Савва действительно ангажировался на службу короля Франции, и сделал это, оказывается, еще в 1717 году, приехав из Венеции по вызову царя в Париж (!). (Вот тогда-то этот граф, проживавший в тот год постоянно в Венеции, и мог получить от французов псевдоним «граф де ла Марк» с намеком на место своей тогдашней резиденции, «город св. Марка»).

Приглашению его местными властями на службу французской короне мог благоприятствовать инцидент с племянником Рагузинского, Ефимом Владиславичем, сидящим в парижской долговой тюрьме. (Из письма Рагузинского царю с извещением о своем прибытии в Париж мы можем понять, что процедура вызволения родственника из «турмэ» отнюдь не была для графа одномоментной). Последуем по найденной нити за Рагузинским в весенний Париж 1717 года.

Официальные переговоры там должны были вести, как помним, Шафиров и кн. Куракин. Настоящие цели поездки царя во Францию оставались сугубо секретными. Даже представитель французского двора, которому предстояло встретить российского государя в Дюнкерке, был совершенно не в курсе его намерений. Французский посол в Гааге маркиз де Шатонёф получил инструкции, как вести себя по отношению к приехавшим русским: «ни в какое соглашение, со своей стороны, не вступать» и «переговоры затягивать». Ему предписывалось действовать крайне осторожно, дабы о переговорах с царем не проведали британцы, и не увяла бы возникшая дружба старых антагонистов - Парижа и Лондона. «И все же британская корона внимательно следила за тайными беседами, которые вели с французами Шафиров и Куракин, пока их государь осматривал парижские достопримечательности и посещал местных знаменитостей»123. Секретность окутывала переговоры в такой степени, что и сегодня историки имеют лишь самое общее представление об их ходе и оценивают его только по последствиям, которых мы уже кратко касались.

Не более понятны и причины, побудившие царя вызвать Рагузинского из Венеции в Париж. Не ясен также характер деятельности графа Саввы во французской столице. Достоверно известно, однако, что он отъехал из Венеции в Париж для встречи с Петром I в большой спешке124. Тем не менее, достаточные для наших целей сведения содержатся в письме Рагузинскому, написанном Петром I еще в пути, в Амстердаме, 15 февраля 1717 года. Я, писал государь, «..великую нужду имею до тебя, чтоб мне словесно с тобою переговорить, понеже писать о том невозможно, а понеже я чаю, что буду во Франции, того ради приезжай туды»125.

Значит, царь был намерен в очередной раз поручить Рагузинскому некое секретное задание. Из цитированных строк видна та роль, которая была ему, по всей вероятности, предназначена в Париже — негласно консультировать царя по ходу переговоров официальных царских эмиссаров Шафирова и Куракина. А это означает, что Рагузинский становился если не тайным третьим участником переговоров с французами, то, во всяком случае, лицом, осведомленным во всех их секретных перипетиях. Эти новые данные открывают путь к следующему шагу в наших исследованиях: к обнаружению в дипломатических документах самых ранних следов «графа де ла Марка».

В связи с секретными парижскими переговорами Шафирова и Куракина у царя возникли тяжелые подозрения в тайной передаче сведений о них британской стороне, враждебной России. Об этом свидетельствует изложенный выше эпизод, случившийся несколько лет спустя, в Петербурге, в конце 1721 года, в предверии второго раунда русско — французских переговоров с участием Кампредона. Царь, напомним, заподозрил французов в вероломной передаче в Лондон конфиденциальной информации. Претензия царя относилась именно к переговорам в Париже, что доказывает одна фраза из письма Кампредона в его донесении кардиналу Дюбуа, от 15 января 1722 года126: «Он ( Ягужинский — В.Г.) отвечал, что его Государь..., очень возможно, велит ему, Ягужинскому, проехаться во Францию. Я сказал ему , что очень рад этому, но что сказанное Царем, по поводу разоблачения переговоров в Париже, заставляет меня сомневаться в таком его расположении, о каком говорит Ягужинский».

А в конце этого пространного письма Кампредона имеется постскриптум от 16 января, в котором он сообщает в последний момент о неожиданном визите к нему Шафирова. Целью визитера было оправдать себя в возведенных на него обвинениях в тайной передаче на сторону сведений о текущих переговорах 1721 года. Шафиров обвинил в интриге своего завистника, графа Пушкина, Платона Ивановича, бывшего посланником именно в Париже. По ходу объяснений Шафирова, цитируем Кампредона, «он уверял меня, что в то время во Франции речь шла лишь об общих вопросах и переговоры были сообщены гр. де Ламарку, от которого англичане и узнали все подробности. Что до него, Шафирова, то он к этому не причастен...»127.

Как видим, речь, вне всяких сомнений, идет об утечках именно на переговорах во Франции в 1717 году. Отметив обещанное нами появление в тексте перевода раннего послания Кампредона, от января 1722 года, таинственного «гр. де Ламарка», мы подошли к упоминавшейся выше оплошности при передаче французского имени графа в русской транскрипции. Во французском оригинале письма имя виновного в утечках, названное Шафировым, написано несколько иначе, чем в тексте переводчика из Сборника РИО: не граф де Ламарк, а граф де ла Марк128. Вот и получается, что в письмах Кампредона 22 января 1722 года и 19 февраля 1726-го речь идет об одной и той же личности графа де ла Марка, а переводчик сделал из них двух разных людей, объединив артикль «la» с названием места «Marck».

К сожалению, редактор тома № 49 Сборника РИО 1885 года издания не заметил этой оплошности и в алфавитном Указателе имен определил персонаж как графа де Ламарка, французского посланника в Стокгольме. Очевидно, что стокгольмский посланник никак не мог участвовать в русско-французских тайных переговорах в Париже в 1717 году, затем сопротивляться вместе с Толстым и Апраксиным попустительству светлейшего князя Бассевичу в Петербурге в 1726-м, не говоря уже об участии в сибирской экспедиции, среди членов которой источники не упоминают французского аристократа129.

Таким образом, хитрован П.П. Шафиров направлял грозный гнев монарха не на кого иного, как на своего доброго друга, графа Савву Рагузинского, которого Кампредон благоразумно обозначает псевдонимом уже в 1722 году. Это добавляет штрих к нашему пониманию образа на портрете Шафирова, который мы обсуждали выше (ил. 35). Дипломатическая переписка французского посланника раскрывает нам и еще один эпизод тайной деятельности, на сей раз касающейся планов брачных союзов русских принцесс. Как помним, находясь в Европе в 1716 — 1721 годах, Рагузинский выполнял поручения Петра I по подысканию в Европе партии для царевны Прасковьи Иоанновны. В то же время (или несколько позже) проходила закулисная деятельность по значительно более важному для царя проекту - бракосочетания Елизаветы Петровны и герцога Людвига-Генриха Бурбонского. Эти затянувшиеся на годы переговоры завершились отказом герцога, решившего приискать себе супругу в Германии.

А начало этой сугубо тайной операции положил все тот же «граф де ла Марк». О секретности дела мы судим по письму Кампредона к де Морвилю из Петербурга от 7 апреля 1725 года. В нем он предупредил своего министра об очень серьезной утечке секретной информации, случившейся в российской столице по вине барона Шлейница, бывшего царским уполномоченным в Париже, и его находившегося в Петербурге на удивление болтливого сына Шлейница-мл.

«Но вот о чем я счел долгом известить вас, ибо эта вещь довольно серьезная и заслуживающая внимания: Шлейниц разгласил переговоры, начатые графом де-Ламарком и князем Долгоруковым. Когда мне об этом рассказали, я сначала не поверил; но все же поручил одному из своих служащих, близкому к Шлейницу, разузнать. И вот ему-то Шлейниц прочел письмо отца такого содержания: ”Из письма моего, которое должен был передать тебе г-н Марвиль, ты знаешь, что он же привез Долгорукову письмо /графа/ де-Ламарка с предложением руки герцога Бурбонского принцессе Елисавете”. (...qu'il en a porté une de m. le comte de la Marck au prince Dolgorouky...)130. Мы узнаем из этого письма, что, оказывается, инициатива брака Елизаветы и герцога Бурбонского исходила от французской стороны, а передал соответствующее предложение русскому представителю кн. В.Л. Догорукову все тот же загадочный граф де ла Марк (de la Marck), стоявший, таким образом, у истоков и этого брачного проекта. И находился он, так сказать, с французской строны. Последнее показывает плотность и доверительность его отношений с французским министерством.

На данной стадии мы уже можем суммировать основные факты, которые содержат «документы Кампредона» 1721 — 1726 годов (при их правильном прочтении). Они доказывают, что:

1. Герцеговинский серб Сава Лукич Владиславич, перебравшийся в Россию в 1704 году и ставший там известным под именем графа Саввы Рагузинского по крайней мере со времени своего посещения Парижа в 1717 году состоял на службе французской короны в качестве тайного агента в России.
2. Как таковой, он был скрыт под псевдонимом «граф де ла Марк».
3. В период с лета 1722 года до осени 1725 года он оказывал тайное содействие французскому посланнику Жаку де Кампредону, которое высоко оценивалось последним в том числе и в денежном выражении. Гипотетическое возражение по поводу доказательности рассмотренных документов, что де маститый французский дипломат стремился лживыми сообщениями скомпрометировать именно Рагузинского в расчете на перехват депеш русскими властями - должно быть немедленно отклонено. Ведь как раз в результате усилий Кампредона «зашифровать» эту фигуру, от историков было скрыто второе лицо человека, считавшегося историками героем своей второй родины — России131.

Обсуждая поступление Рагузинского на службу французскому королю в 1717 году, нельзя пройти мимо и следующего, будто бы незначительного, факта. В строках письма от 3 мая 1725 года, чей перевод мы цитировали выше ( «расположен служить королю с тех пор, как побывал с покойным Царем во Франции») содержится важный нюанс, в очередной раз упущенный переводчиком. Действительно, из текста оригинала письма Кампредона можно сделать вывод, что на службу королю «граф де ла Марк» поступил охотно, по собственной инициативе: “il s'est affectionné au service du roi”. А ведь такое понимание фразы радикально меняет смысл зафиксированного документом деяния. Со своей стороны, мы выразим уверенность в том, что желание советника властелина России, прибывшего в Париж, вступить в службу французского короля, будь оно выражено, подлежало бы рассмотрению немедленному и благосклонному. Потому что графу Савве было бы достаточно напомнить компетентным королевским чиновникам свое служение французским интересам в Константинополе в самом начале века132 . Его следы должны были остаться в архиве департамента иностранных дел.

4.16 Истоки служения Саввы Владиславича - Рагузинского

Приехав в Россию в конце 1704 года этот сербский негоциант такими словами рассказывал главное о себе: Он, Сава Владиславич, «во владение турское приехал и там купеческий дом девять лет под обороной непобедимого французского короля имею». Как помним, там, в Константинополе, он создал, разведывательно-агентурную сеть, поставлявшую ценнейшую информацию все тому же П.А. Толстому, в те годы русскому послу в оттоманской Порте с ноября 1701 года132. Для серба Савы Владиславича это был первый опыт создания подобной структуры, доказавшей свою эффективность.

Ценным ее звеном был человек Владиславича, также серб, Лука Барка, консул Рагузы в Стамбуле. В силу своего положения он мог быть поставщиком сведений не менее ценным, чем, скажем, Маньян при Кампредоне. Консул располагал в столице османской империи обширными связями и знакомствами и всегда пребывал в курсе всех придворных интриг и сокровенных намерений османского правительства. Христиане из Рагузы: обаятельный и успешный негоциант Владиславич и дипломат Барка, по всей вероятности, находились в дружеских отношениях с уже знакомым нам Шарлем де Ферьолем (Charles de Ferriol), послом (консулом) Франции в Турции в 1699-1709 гг. Показательна в этой связи сохранившаяся во французском архиве протокольная запись о визите, который Ш. де Ферьоль нанес представителю маленькой христианской Рагузы, вассальной Турции. ( 10 juillet 1700. … Ferriol ... a fait construire un caïque avec lequel il a rendu visite à la princesse Thekely et à l'ambassadeur de Raguse)133.

Сведения, доставляемые Лукой Барка, имели большую ценность, что многократно отмечал посол П.А. Толстой.
В 1704 году: «Господина Савы управители его с великим усердием работают, в чем могут».
В 1707 году: «…строением господина Савы приятели его работают великому государю, в чем могут, усердно, а наипаче господин Лука Барка».
В 1708 году: Лука Барка «изрядно усердствует во всяких случаях». Неоценимую помощь П.А. Толстому оказывал и иерусалимский патриарх, проживающий в Константинополе, премудрый грек Досифей II Нотар (1641–1707). Часто он по собственной инициативе сообщал послу полезные сведения либо давал ему советы, как поступить в том или ином случае. Петр Андреевич неоднократно сообщал Ф.А. Головину, что испытывает к иерусалимскому патриарху чувство глубокой благодарности за помощь134.

Было принято считать, что именно патриарх лично «руководил сетью источников информации Московского правительства в различных местах Оттоманской империи», в самом Константинополе и на оккупированных турками балканских землях. Да, такая сеть существовала. Но у автора этих строк возникают сомнения в руководящей роли престарелого патриарха. Оперативное управление шпионской сетью в оттоманском государстве было не только чревато самым серьезным риском мучительной смерти, но и требовало черновой кропотливой конспиративной работы, неподобающей ни почтенному возрасту, ни, тем более, сану Досифея. Сава же Владиславич создал в турецких владениях сеть своих, как он сам выражался, «приятелей», снабжавших его информацией стратегического значения, а роль патриарха Досифея Нотара состояла, скорее всего, в даче ему пастырского благословения.

И вот Досифей счел необходимым сделать в феврале 1704 года крайне серьезное предупреждение русскому послу П.А. Тостому насчет его доверия к Саве Владиславичу: «Синиор, Саве не подобало бы иметь толикую уверенность… тайности своей не верь ему», ибо он «пойдет и скажет французскому послу тотчас». Толстой почему-то никак не отреагировал на предостережение. Спустя два года, когда Савва Рагузинский находился в Москве, посол получил от Досифея новое предостережение: «…есть он шпиг или лазутчик тамо со стороны француза». Тогда Толстой вопросил патриарха, надлежит ли о том сообщить в Москву: «…повелит ли мне ваше блаженство написать тамо /в Москву/. И ежели повелит – напишу, а ежели не изволишь – писать не буду». Досифей, не располагавший, вероятно, формальными доказательствами, не повелел.

Делился ли Сава Владиславич с французами добытыми сведениями о турках или нет — второстепенный вопрос. Важнее было бы знать, сообщал ли он службам французского короля о планах русского посла в Константинополе П.А. Толстого. Мы знаем только то, что посол сохранил свое доверие к сербу и после доноса грека Досифея. Сохранил на десятилетия, ведь эти два человека были компаньонами в международных комплотах почти четверть века, в разной конфигурации взаимной ответственности: в Турции в начале века, затем в Италии в 1718 году в ходе операции по возвращению царевича Алексея, наконец, в 1722-1725 годах, вокруг миссии Кампредона в России.

Оба они зачастую подвергали себя серьезной опасности лишения жизни. Особо рискованную игру вел в Константинополе Сава Владиславич, обладавший, безусловно, чертами авантюриста большого калибра. Одно дело — сбор информации в пользу союзной туркам Франции, совсем иное — разведка военных возможностей Турции в интересах враждебной ей России. Так, на основе данных, полученных от Владиславича, Толстой прислал в 1703 году пространное «Описание турецкое о кораблях», содержащее полезнейшие сведения135. Его «приятели», оставшиеся после окончательного отъезда С.Л. Владиславича из Турции, продолжали работу еще ряд лет136. О результативности разведывательной сети, созданной Рагузинским в Турции, говорит тот факт, что накануне Прутского похода Петр I располагал стратегическим планом султана Ахмеда III по ведению военных действий. Отдельно отметим, что донесения стамбульских «приятелей» отправлялись в Москву через Париж, куда они попадали с дипломатической почтой любезного французского посла, следовательно, с его ведома. Так действовал единственно возможный канал связи без смертельного риска перехвата донесений турками. (В Париже российским агентом сидел известный доктор П. Постников)137.

Но Савва Владиславич — Рагузинским, обладал, по всей видимости, обостренным чувством повышенной опасности. Скорее всего, именно оно заставило этого серба бросить в конце 1704 насиженное и доходное место в Стамбуле и навсегда переехать в Россию. Турки к тому времени уже обратили внимание на коммерческие связи рагузинского негоцианта с Россией. У него пытались выведать сведения о царе, о состоянии русской армии и ходе военных действий на театрах Северной войны. Владиславич ссылался на свою общую неосведомленность, но настойчиво внушал туркам мысль о могуществе России, якобы располагавшей полумиллионной армией, и в то же время о ее миролюбии по отношению к Порте138. Прошло несколько лет и в труднейших переговорах с турками, которые вел Шафиров по спасению окруженной русской армии во время злосчастного Прутского похода, турецкий везир ставил одним из условий достижения соглашения выдачу османам Владиславича-Рагузинского.

4.17 Двойной агент под чужим флагом

Тот, прямо скажем, неожиданный образ, в котором перед нами постепенно предстает Савва Владиславич - Рагузинский, он же граф де ла Марк, наводит на мысль о некой параллели, конечно, условной, между ним и Талейраном. Последний, через без малого сто лет, воспроизведет в симметрично-зеркальном отражении эпизод шпионажа Рагузинского 1720-х годов. Параллель оправдана следующими чертами сходства. У обоих персонажей доминантой поведения было стремление оказаться у центра власти, причем с целью монетизации этой близости. Стремление к ней определяло их modus operandi. Оба обладали чувством меры и спасительной способностью предвидеть надвигающуюся опасность. Оба скрывали под псевдонимами свое второе лицо. Правда, если у Рагузинского он имел свойственный веку кавалерственный привкус - «граф де ла Марк», то в менее простодушные времена Талейран счел для себя возможным прикрыться женским именем - «Анна».

Были и значимые различия. Богатейший Талейран в тайных письмам Александру I не забывал напомнить о материальном вознаграждении за свои услуги (просьбы о «сладеньком»). О подобных домогательствах Рагузинского к французскому казначейству нам ничего не известно.

Есть существенное несовпадение и в человеческой сущности этих двух персонажей. Личность Талейрана издавна служит эталоном законченного циника, не только не преследовавшего в жизни ни одну сколько-нибудь возвышенную цель, но всегда свободном даже от подобных мыслей. А у Рагузинского была в жизни большая Идея, пан-славянская.

С ней связывал он, глубоко верующий православный герцеговинский серб, надежду на освобождение балканских славян - единоверцев от турецкого ига. Единственной реальной силой, способной этому содействовать, была возникшая военная мощь России - вкупе с державной волей. Ведь еще 10 сентября 1697 года Петр I собственноручно написал московскому патриарху Адриану о намерении освободить православное население от турецкого ига. А в мирном договоре России с Турцией, заключенном 3 июля 1700 года, говорилось о свободе вероисповедания православного населения на ее землях. Конечно, после прутской катастрофы вынужденный Адрианопольский мир 1713 года нанес разрушительный удар по этим надеждам. Россия бессильно наблюдала, как османы расправляются с восстанием православных черногорцев. Мучительной смертью погиб и один из братьев Савы Владиславича. На Балканах очень многие обвиняли Россию в предательстве. С этим могла надорваться и духовная связь Рагузинского с Россией, мог вообще погаснуть в нем интерес к идее единства славянского мира. Не этим ли объясняется его готовность послужить французскому королю в Париже, в 1717 году? В такой логический ряд предположений не вписывается, правда, один небольшой и полузабытый исторический факт. Уже после возвращения Рагузинского из Италии в 1722 году, по личному повелению Петра I и при самом деятельном участии Саввы Рагузинского, в его, графа Саввы, переводе была опубликована книга «Царство славян», изданная в 1601 году рагузинским монахом Мавро Орбини, родоначальником юго-славянской исторической науки, выразителем упомянутой идеи единства славянского мира. На ее страницах, на исходе эпохи Возрождения, «Славянская идея» находит своё наивысшее выражение. Нет сомнения в том, что сама мысль о таком издании была подсказана царю графом Саввой Рагузинским.

Вот этот исторический факт позволяет нам выдвинуть следующую гипотезу. При жизни императора не существовало двойного агента Саввы Владиславича - Рагузинского. Был только тайный, очень умный и очень доверенный соратник Петра Великого, работавший исключительно в интересах российской державы, всегда с ведома ее государя. С каких пор?

Можно было бы принять за исходную точку тот эпизод, когда русский посол в Стамбуле П.А. Толстой отказался дать ход предупреждению патриарха Дионисия о тайных связях серба с французским резидентом. Столь хладнокровная реакция российского посла на столь серьезное предупреждение можно, на наш взгляд, объяснить только тем, что Толстой был прекрасно информирован самим Рагузинским о его тайных контактах с французским послом. Ведь последний скорее стал бы делиться конфиденциальными сведениями, получая равнозначные в обмен. Важно, конечно, должен был рассуждать Толстой, чтобы передаваемые французу сведения служили интересам России.

У нас, повторим, нет данных о том, насколько информирован был французский посол о деятельности в Турции Толстого. Зато русский посол, находившийся в Стамбуле в 1704 году в изоляции от других иноземных представителей, был в курсе даже денежных трат французского посла. В том году представитель Людовика XIV в османской империи затратил немало средств и энергии, чтобы склонить султанский двор напасть на Австрию и тем самым отвлечь ее вооруженные силы от театра войны на стороне морских держав, воевавших с Францией за Испанское наследство. За интригами французского дипломата пристально следили послы морских держав – Англии и Голландии. Оба они, по свидетельству Толстого, «отворенные очи к сему делу имеют и, как могут, французу противятся, и уже Бог весть коликое число потеряно со обоех сторон денег в различных вещах, которые в дары от них отсылаются».

В другом донесении того же года Петр Андреевич называет сумму издержек французского посла – свыше 100 тысяч реалов, причем бесполезных, ибо тот «доброго себе еще не получил»139. Через три года французский посол Ферьоль создал изрядные проблемы уже самому Толстому. Но тот оказался настолько в курсе махинаций француза вокруг прибывшего в Стамбул везира крымского хана, что сумел им эффективно противодействовать140.

На самом деле, как мы полагаем, Сава Владиславич стал служить интересам России еще раньше, за несколько лет до случая с Дионисием, явив тому самые убедительные свидетельства. И об этом знал и молодой тогда царь Петр, и П.А. Толстой, когда он выслушивал наговор Дионисия. Первым русским послом, с которым Владиславич установил личные отношения, был в действительности не П.А. Толстой, а думный дьяк Емельян Иванович Украинцев, которого Петр I в 1699 году отправил в Константинополь для заключения мирного договора141. У нас есть основания полагать, что уже в предотъездных напутствиях дьяку Петр I указал на фигуру Владиславича, как ценного помощника в Стамбуле142. (Собранный нами материал на эту тему имеет самостоятельный характер и будет в будущем опубликован. Он покажет, что сотрудничество Толстого и Владиславича в тайных делах в интересах России восходит, по всей видимости, еще к концу XVII века143, ко времени «итальянского» путешествия П.А. Толстого).

Что же касается инициативы графа Саввы, проявленной в Париже в 1717 году, то, как мы полагаем, российский монарх с горячностью одобрил бы поступление Рагузинского на вторую службу в качестве графа де ла Марк и широко воспользовался бы открывшимися тем самым возможностями. В частности, именно от этого графа он мог узнать о факте слива французами англичанам, враждебным России, сведений о парижских переговорах. И не преминул этим выгодно воспользоваться, обрушившись, как мы видели, через несколько лет на Кампредона с превентивными упреками в ненадежности версальского двора.

Возвращаясь к параллели с Талейраном, отметим еще одно принципиальное отличие фигур — различие практических последствий их шпионской деятельности. Если искушенный французский аристократ давал царственному противнику Наполеона действенные и зловредные для французского полководца советы, то шпионская деятельность Рагузинского в пользу французской короны была мелкотравчатой и неощутимой по практическим результатам. Во всяком случае ее последствия, нанесшие ущерб российским государственным интересам, будь то при Петре I или позже, при Екатерине I, в документах эпохи не отразились. Напротив, они зафиксировали действия Рагузинского в отношении франко-русского сотрудничества весьма конструктивного свойства144.

Вероятно, о служении Рагузинского французской короне знал лишь один император Петр I. Иначе трудно объяснить тот факт, что его вторая ипостась как графа де ла Марка оставалась скрытой от историков вплоть до сего момента. Конечно, существовал риск случайного разоблачения, например, в результате какой-то технической оплошности Жака де Кампредона. Узнав об этом, государь, вероятно, с огорчением пожал бы плечами. Но с момента кончины императора, с конца января 1725 года, возможное разоблачение имело бы фатальные последствия для уязвимого теперь Рагузинского. У сербского графа не было больше единственного защитника, знавшего истинное положение дел.

4.18 Нравственный выбор Рагузинского

За необходимыми деталями исторического фона мы не упускаем главную цель настоящей главы — поиск портрета кавалера Рагузинского работы Ивана Никитина. Изображений «иллирийского графа», чрезвычайно многосторонней и, как только что выяснилось, многоликой персоны, не могло быть много. Рагузинский был «в силу профессии» скрытной личностью, избегавшей не нужной ему публичности. Поэтому для возникновения заказа на его портрет нужны были особые, если не чрезвычайные, обстоятельства. Вот почему мы выбрали для исследования первое полугодие 1725 года, канун отбытия графа в рискованную трехлетнюю экспедицию в Китай. Сфокусируем свое внимание на его настроениях в указанные критические месяцы.
Тогда определяющим в придворных интригах являлся частный интерес Екатерины I, сводящийся к укреплению своего положения. Первые шаги в этом направлении беспородной властительницы, («похитившей власть», как сказано в одном из современных пасквилей), были легко предсказуемы: отстранение более легитимных претендентов в лице «принцев и принцесс крови». В порядке очередности: Анны, Елизаветы, а затем и великого князя, мальчика Петра Алексеевича, сына царевича Алексея и будущего императора Петра II. Наиболее насущной в те первые месяцы была проблема Анны Петровны, но она же и решалась, как помним, проще всего: достаточно было выдать ее замуж за герцога Голштинского, что и было сделано в период траура по почившему государю. Теперь наследовать самой Екатерине могли только Елизавета и маленький великий князь. Поскольку последний был сыном казненного царевича Алексея и дочери австрийского императора, (кронпринцессы Брауншвейг-Вольфенбюттельской Шарлотты-Христины-Софии), его утверждение наследником престола предопределяло во внешнем курсе союз с Австрией - в пику франко-британскому альянсу.
Для противостоянию такому развитию событий у французского посланника Кампредона был только один реальный вариант действий: укрепить виды юной и, по слухам, легковесной Елизаветы на престолонаследие, достойно выдав ее замуж145. Нам уже известен дальнейший ход событий. Не занимавший официальных постов Рагузинский мог, внешне индифферентно, наблюдать за ними как бы со стороны. Попробуем реконструировать его внутреннее к ним отношение.
После того, как 1 июня 1725 года состоялось-таки торжественное бракосочетание Анны Петровны и герцога Голштинского, хладнокровный просчет последствий этого акта таким опытным и сведущим российским деятелем, как граф Савва Рагузинский, должен был убедить его в неизбежности объявления со временем мальчика Петра Алексеевича наследником слабеющей здоровьем императрицы. В отношении внешнеполитического выбора российской державы оно означало предопределенность краха миссии Жака де Кампредона и полное торжество сторонников союза с Австрией.
На первый взгляд, отношение графа Саввы Рагузинского, он же «граф де ла Марк», к последней перспективе должно было быть резко отрицательным. Но так ли это?

После нежданно скорой кончины императора Рагузинский не должен был ощутить угрозу своим материальным завоеваниям. Он уже был очень богат и потому достаточно независим. А как частное лицо - неуязвим для министерских интриг, поскольку не переступал через чужие интересы. Но он мог потерять всякий смысл своей опасной работы во имя интересов Российской державы. Конечно, возможность тайно влиять на принятие исторических решений завлекает подобные натуры, но, как мы видели, Сава Лукич Владиславич был также восприимчив к морально-духовным импульсам, не чуждым почившему императору. А теперь, после смерти Петра Великого, кто из сцепившихся «диадохов» мог бы, например, подумать об отвлеченных материях, например, об угнетенных единоверцах на Балканах?

За прошедшие двадцать лет Россия все-таки не стала «второй родиной» для Рагузинского. Не в ее земле находились его «отеческие гробы»146. Он, выходец из старой православной семьи, о них не забывал. Это показывает второй, последний вариант его Завещания, составленный в 1738 году. Распорядившись в нем мирскими благами, он перешел к указаниям духовных даров, завещанных монастырю и храму. Если первому он оставляет «славенские книги церковных годоваго кругу», то второму куда более значимый дар: «сосуды серебреные, крест, паникадило протчую церковную утварь для отсылки во святую церковь, что при Кастельнове на Топлах … отослать во оную церковь в поминовение по души моей».
Указанные монастырь и храм находились, как видим, в Каштельново. Там было родовое гнездо Саввы Рагузинского. Это — район Которской бухты, с городом Герцег Нови (Херцегнови, Hercegnovi, итал. Castelnuovo, Каштелново или Коштелново) и местечком Пераст, расположенном совсем недалеко от Дубровника (Рагузы)147.
Владиславич-Рагузинский не «обрусел» в душе, подобно Брюсу или, в меньшей степени, Остерману. А потому и не национальные интересы России составляли, должно быть, предмет его особой заботы. Например, после смерти Петра I его, вероятно, не слишком интересовал вопрос, какое имя решит назвать Екатерина I в качестве престолонаследника — великого князя, мальчика Петра Алексеевича, или одной из своих дочерей — Анны или Елизаветы. Обосновавшись в России, он, «иллирийский шляхтич», был верен скорее не этой стране, а лично царю Петру Алексеевичу, как единственно мыслимому предводителю борьбы православных с «басурманами», османскими угнетателями и разорителями старых сербских родов. При жизни Петра I ориентиры и цели для Рагузинского были определены извне, их задавала политика императора. Очень возможно, что Петр I не стал бы выбирать между союзом с Австрией или франко-британским альянсом, сохраняя свободу рук и используя в интересах России их противоречия.

Смерть Петра Великого должна была вызвать чрезвычайные по яркости, но разнокалиберные по характеру эмоции у его ближайших сподвижников. Светлейший князь А.Д. Меншиков не мог не испытать, помимо облегчения, еще и невиданный прилив сил.

А вот дезориентированный отныне Рагузинский оказался, вероятно, в печальной растерянности и глубокой задумчивости. Ему надлежало подвергнуть переоценке собственные фундаментальные приоритеты. В этот момент для него, уже до конца состоявшегося в жизни человека, должны были стать значимыми, помимо материальных, и духовные, и нравственные мотивы. Последним же после смерти императора стала противоречить сама миссия Кампредона по склонению России к союзу с Францией и Англией, державам, враждебным австрийскому императору. Потому что теперь только Австрия имела волю, ресурсы и успешный опыт вооруженной борьбы с Османами, угнетателями южных славян.
Да, французская дипломатия еще сохраняла традиционное влияние на Стамбул, делая его, это влияние, ставкой в торге по статьям проекта союзного трактата с Россией. Но Рагузинский, конечно, понимал всю эфемерность такого вклада в многовековую конфронтацию христианских стран с «басурманами», в которой позиция Франция всегда определялась чисто прагматическими соображениям. Тем более не стоило надеяться на это государство при его нынешнем рыхлом управлении.
Вот по таким соображениям Рагузинский, теперь уже вполне независимая в любом отношении фигура, должен был счесть для себя неприемлемым тайное содействие миссии Кампредона.
Но при таком условии опасность мстительной реакции Кампредона не оставляла Рагузинскому иного выхода, как полное устранение себя с петербургской правительственной сцены. Разумеется, под предлогом, благовидным с любой точки зрения.
Таковым и явилось назначение его чрезвычайным и полномочным посланником и полномочным министром в далекий Китай. Предприятие, конечно, полезное, но дорогостоящее и не первоочередное — всего через малое время после смены верховной власти. Поэтому можно не сомневаться, что именно Рагузинский «пролоббировал» это решение императрицы.
«Партикулярность» Рагузинского допускала такой спасительный для него маневр. А вот близкий ему Петр Андреевич Толстой подобной возможностью не располагал, на свою беду. Он, естественно, понимал связь вопроса о престолонаследии с выбором внешнеполитического курса России. В конечном счете судьбу выбора в пользу союза с Австрией решили соображения людей, которых устраивала фигура великого князя, как наследника именно потому, что он сын «природного» царевича Алексея. (Особую привлекательность мальчику придала бы женитьба на дочери А.Д. Меншикова).
Борьба сторонников и противников кандидатуры великого князя у ложа умирающей Екатерины имела такую остроту, что выплыви наружу тайные связи Толстого с французом, ему тут же Меншиков, Остерман, Ягужинский и Головкин бросили бы обвинение в тягчайшей государственной измене.

Но ведь точно такая же, если не более мрачная, перспектива маячила и перед «графом де ла Марком». «Кадровый» иностранный агент не мог оправдать свои деяния якобы проявленной им простотой или понятными личными опасениями. Он, опытный и дальновидный, конечно, видел всю сложность и опасность положения Толстого, который в падении непременно увлек бы его за собой. Только такой мотив, как обоснованный страх за свою жизнь, мог заставить уже пожилого человека выбрать и на деле реализовать столь сложный маневр отступления, как дальняя экспедиция.
Рагузинский предвидел, что цена, которую придется уплатить за спасение, окажется чрезвычайно высокой.

О его душевном настрое в те месяцы красноречиво свидетельствует сам факт составления завещания перед непосредственным отъездом в сибирскую экспедицию. Как видно из его Духовной 1725 года, ко времени выезда Владиславича из Москвы к экспедиции в декабре 1725 года, его супруги Вирджинии и дочери в Петербурге уже не было. Судя по содержанию документа, расставание сопровождалось ссорой148. Вирджиния вернулась в Венецию. Причиной не ссоры, а, как оказалось, разрыва, была, скорее всего, непостижимая для знатной патрицианки идея пожилого супруга покинуть молодую жену в чужой ей стране, на неопределенно длительный срок, ради путешествия непонятно куда и зачем. Тяжелым бременем это решение, несомненно, легло и на покидаемую престарелую мать, вывезенную им из Венеции вместе с женой. В декабре 1725 года старушка скончалась.
Горечь предотъездных утрат должна была соединяться в душе этого бывалого человека с самыми реальными опасениями за исход рискованного предприятия. Прежде всего он, опытный путешественник, должен был предвидеть тяготы длительного пути. И действительно, чтобы преодолеть расстояние от Петербурга до русско-китайской границы, Владиславичу понадобилось без малого десять месяцев – экспедиционный обоз, как помним, отправился из столицы 12 октября 1725 года, а прибыл на речку Буру только 24 августа следующего года149. Посольский обоз, пересекший китайскую границу 2 сентября 1726 года, достиг Пекина только через сорок дней пути.

                                               /ПРОДОЛЖЕНИЕ - НА СЛЕДУЮЩЕЙ СТРАНИЦЕ САЙТА/

Яндекс.Метрика
В.П. Головков © 2014