Живописец Иван Никитин
Сайт историка искусства
Головкова Владимира Павловича
ДОКУМЕНТЫ
ИЛЛЮСТРАЦИИ
КОНТАКТЫ

10. Иван Никитин и ведомственная бюрократия (с. 235-251)

Для ответа на вопрос, какого сорта советы мог давать Андрею Матвееву его более искушенный старший товарищ Иван Никитин, какие из них, возможно, использовал молодой художник в ходе экзаменов 1730 1731 гг., необходимо провести обзор всех немногочисленных сохранившихся документов, имеющих отношение к опыту взаимодействия Ивана Никитина с различными властными чиновниками и ведомствами.

Эта тема, недостаточно, на наш взгляд, освещённая в литературе, представляет для нас и самостоятельный интерес. В конце концов, именно Иван Никитин является главной фигурой наших исследований.

Нам кажется, что в жизнеописаниях и А.Матвеева, и И.Никитина различных авторов, в оценках их человеческих качеств можно отметить некий идеализирующий оттенок. Они, случается, «подстраиваются» под современные нравственные критерии. Но эти два художника не нуждаются в глянце, они сформировались, жили и действовали в специфических условиях своего времени, более жесткого, но менее лицемерного.

Так какой же опыт приобрёл Иван Никитин к 1730 году в отстаивании своих законных интересов, какие уроки из него извлёк, чем мог поделиться с Андреем Матвеевым?

Здесь нам придётся начать с экскурса к предшествующим периодам его жизни. Пётр Великий, как известно, был рационально скуп в расходовании государственной казны. Иначе и быть не могло при огромных ассигнованиях на армию и флот и - в значительно меньшей степени - на строительство Петербурга.53

Соответственно и его кабинет-секретарь А.В.Макаров - приводной ремень от государя к государственной машине – придерживался, как не трудно убедиться, следующих простых правил:

1. Если можно не платить - не плати.

2. Если можно, заставь платить других.

3. Если всё-таки нужно платить - плати, но ровно столько, сколько нужно.

Последнее правило, однако, подразумевало наличие располагаемых средств. После кончины императора в 1725 году оно становилось всё менее реалистичным и всё более выходило из употребления во взаимоотношениях казённого человека с соответствующим ведомством - в отличие от первых двух правил.

Какие, например, рациональные соображения могли побудить У.А.Сенявина в условиях скудости бюджета ведомства с готовностью тут же пойти навстречу домогательствам А.Матвеева на более высокое звание и жалование в трудном 1730 году ? Ну куда он, казённый художник Матвеев, денется, если оставить его прошение без последствий?

Со своей стороны задачей А.Матвеева было убедить начальника, - в данном случае прагматика, коим являлся генерал Сенявин, - в том, что такая позиция не рациональна и потому вредна для дела.

Покажем, что накопленный опыт И.Никитина в подобного рода манёврах был весом, что первые уроки подобного сорта он усваивал ещё во Флоренции в 1717 - 1719 годах. Переместимся ещё раз в то время и рассмотрим некоторые подробности его флорентийского бытия.

Как и по "венецианскому" году, сохранившихся документов по флорентийскому периоду жизни И.Никитина ничтожно мало. Поэтому потребуется уяснение контекста и смысла даже как будто незначительных деталей, которые доносят до нас эти документы.

Особый статус Ивана Никитина в "итальянской" группе пенсионеров был определён Петром I однозначно. Об этом со всей необходимой ясностью свидетельствует запись в приходно-расходной книге царского кабинета от 6 января 1716 года: "1716 генваря в 6 день из наличных соляных денег отдать живописцу Ивану Никитину для житья его в Италии на нынешний 1716 год три ста рублев, ученикам Роману Никитину, Федору Черкасову, Михаилу Захарову по двести рублев, итого 900 рублев. И впредь им то число (червонными или ефимками) по вся годы переводить доколе оне тамо будут жить. Да на проезд дать до Италии ему Ивану Никитину с тремя учениками по сту рублев, итого 400 рублев".54

Видим, что в Италию был послан живописец Иван Никитин "с тремя учениками". Пенсионеры направлялись во Флоренцию, но агенту Пётру Ивановичу Беклемишеву определена, как помним, резиденция в Венеции. Круг поставленных ему задач и вменённых обязанностей был достаточно широк. В том, что касается пенсионеров, направляющихся во Флоренцию, ему надлежало, как о том свидетельствуют документы, выполнить по приезде во Флоренцию организационно-представительские функции и в дальнейшем обеспечивать лишь перевод денежных средств на содержание пенсионеров.

Об отъезде из Венеции во Флоренцию с группой пенсионеров П.И.Беклемишев сообщал Петру I в письме от 28 июня 1717 года: "...по указу Вашего Величества мне повеленному поеду отсюда 6 дня июля ко двору грандуки Флоренскаго..". 55

"Грандукой Флоренским" был в то время великий герцог Козимо Медичи III, который принял русского агента уже 17 июля. Об обстоятельствах визита через неделю агент сообщал царю: ".. грамоту посланную со мною до Его светлости грандуки Флоренскаго июля 17 дня вручил Его светлости Грандуке которую особливо приятно принел.." 56

Переданная герцогу грамота Петра I содержала пожелание, касающееся пенсионеров, которое Козимо III "всеприятно изполнят обещался".

А ещё через неделю Беклемишев докладывал (с подробностями) А.В.Макарову об успешном завершении свой миссии во Флоренции: "Даношу ..что по прибытии моем сюда...Ивана Никитина и с протчими с ним определенными..представлял Его светлости Грандуку Флоренскому, который принел со многим удоволствием и обещал все исполнит по намерению Его Царскаго величества".57

Герцог повелел определить присланных к "наилутчим мастеровым которыя здесь обретаютца", т.е. во флорентийской Академии рисунка, старейшем подобном учреждении, основанном ещё во второй половине XVI века.

Самым практически важным результатом приёма у великого герцога и, конечно, крупным личным дипломатическим успехом русского агента Петра Ивановича Беклемишева было то, что герцог взялся оплачивать упомянутых "наилутчих" флорентийских мастеров из своих средств.

Агент, несомненно, донёс об этом успехе Петру I, который тем больше ценил любой реальный результат, чем меньше он стоил для государственных финансов. Великодушный жест герцога был важен и потому, что назначенного пенсионерам содержания от казны вряд ли хватило бы на покрытие всех их расходов.

Дело в том, что Флорентийская академия, куда изначально и направлялись "московиты" для обучения "архитектуры цивилис и малярства" являлась независимым объединением художников, занимавшихся обучением молодых мастеров.58 Среди последних, как сообщает П.И.Беклемишев, были "многия знатныя кавалеры здешныя и прежжия..князья и графы", которые "дают великую плату".

Следствием решения благородного герцога было то, что прибывшим диковинным московитам предстояло оплачивать только расходы "в квартирах и пище". Но и они по необходимости должны быть не малые. Ведь прибывшие ученики суть персоны не приватные, они были представлены великому герцогу с вручением царской грамоты. Поэтому их жильё и образ жизни не должны "бесчестить" страну, государь которой как раз в то время совершал поездку по Европе.

А во флорентийской академии "знатныя кавалеры" из учеников, как заметил Беклемишев, не столько занимаются рисованием, сколько "учатца обучениям кавалерским языкам, танцеват, на лошадях ездит, на шпагах битца..".59 Возможно, определенные навыки в указанных областях пришлось приобретать и русским пенсионерам, включая И.Никитина.

Наняв для них квартиру с пенсионом недалеко от Академии, конечно, довольно скромную, П.И.Беклемишев уже в начале августа мог возвращаться в Венецию, в свою постоянную резиденцию.

Герцог Козимо III ответил на послание Петра I грамотой по-латыни от 27 августа 1717 года, которую в Кабинете царя так перевели на русский язык:

"....я, предоставляя услугу Вашему Царскому Императорскому величеству..определил учеников в Академию и старался дабы там от лутших мастеров обучаемы были.."

Далее герцог сообщает царю: " ..приказал я дабы со всем старанием мастеры в обучении попечение имели..".

Заметим, что Козимо III был тонким ценителем искусства. Из позднейших документов узнаём, что "лутшим мастером" оказался Томмазо Реди, тогда знаменитый, а ныне совсем забытый художник, которому особо покровительствовал герцог.60

Современная литература о Т.Реди практически отсутствует, но известно, что он писал картины и фрески в основном на мифологические и исторические темы. Что касается той пользы, которую мог извлечь Иван Никитин из общения с Томмазо Реди, то в этом вопросе субъективные и расплывчатые мнения исследователей расходятся. Напротив, уже упоминавшееся заключение С.В.Римской-Корсаковой, основанное на данных лабораторных исследований достоверных работ Никитина до поездки и созданных после неё, чётко и категорично: "На выставке "Портрет Петровского времени" демонстрировалось 13 работ с авторством Ивана Никитина. Из них подписаны и датированы только две: портрет царевны Прасковьи Иоанновны 1714 года и портрет барона Сергея Строганова 1726 года. ... Нам представлялось чрезвычайно важным узнать, изменилась ли техника и технология живописи Никитина после пенсионерской поездки в Италию (1716-1719)... Технико-технологическое исследование портретов Прасковьи Иоанновны и Сергея Строганова показало, что Никитин уехал в Италию уже сложившимся художником и по возвращении не изменил своей техники."61

После блистательной Венеции Флоренция первой четверти XVIII века, вероятно, показалась Никитину скучноватой и чуть провинциальной. Но и в то время она сохраняла славу средоточия шедевров мирового искусства, его центра. Со временем, гуляя по улицам города, посещая дворцы Уффици и Питти, Иван Никитин не мог не восхититься художественными богатствами Флоренции.

Через полтора года, 17 апреля 1719 года, очевидно, не дождавшись ответа от Петра I, великий герцог Козимо III напоминает о себе монарху новой великой державы второй грамотой на латыни. В ней особо выделены братья Никитины: "...я Вашему Величеству в попечении о двух живописцах Никитиных услужил, с великим почтением я принял и радуюся, что они в нашей сей рисовалной Академии изрядное тщателство и доброй природной склонности свидетельство показали".62

Ещё через 7 месяцев, 17 декабря 1719 года братья Никитины получают неожиданный приказ Петра I, переданный П.И. Беклемишевым, о срочном возвращении в Россию.

Сохранившихся документов по флорентийскому периоду больше, чем по венецианскому. Имеются в виду письма-отчёты П.И.Беклемишева, грамоты Козимо III, свидетельства итальянских современников. А главное - тексты двух флорентийских писем самого Ивана Никитина. Именно эти два из всего нескольких сохранившихся документов с его подписью - чрезвычайно важны.

Оба письма имеют отношение к тому трудному, если не катастрофическому финансовому положению, в котором довольно скоро после первоначального обустройства во Флоренции оказались пенсионеры. Для правильного понимания содержания и интонаций писем Никитина следует разобраться в причинах такого положения.

Оно явилось следствием двух обстоятельств. Оказалось, что в вопросе оплаты наставников пенсионеров (Томмазо Реди и архитектора Алессандро Саллера, преподававшего "архитектуру цивилис",) П.И.Беклемишев не до конца понял великого флорентийского герцога. Последний, как оказалось на деле, и не думал оплачивать труд наставников московитов.

Между 1725 и 1730 годами флорентийский адвокат Франческо Бальдинуччи составил "Жизнеописания" художников, в которых содержалась не только биография Томмазо Реди, но и сведения о его русских учениках.63 Так вот, Бальдинуччи повествует, что заботы герцога ограничились соответствующими поручениями Редди и Саллеру. Что касается оплаты их труда, то флорентийский адвокат утверждает, что в послании Петра I, врученном Беклемишевым герцогу Козимо, якобы "было дано понять Его Царским Величеством, что он назначил учителям значительное месячное пособие, благодаря чему охотно и заботливо взялись сказанные мастера за обучение новых учеников." 64

Отметим слова "было дано понять" как свидетельство дипломатического искусства то ли русской, то ли итальянской стороны. Возможно, в послании Петра I содержался намёк на то, что такая возможность не исключена. Или герцог захотел его обнаружить и истолковать расширительно. Сомнительно, чтобы адекватный перевод текста московской грамоты был опубликован во Флоренции, поэтому, вероятно, адвокат его трактует в интерпретации герцогского двора.

Конечно, наставники не держали, мягко говоря, в неведении своих русских учеников о нарастающей задолженности в оплате их обучения. Разумеется, Беклемишев вынужден был информировать Кабинет царя о фактическом состоянии дела: герцог решил не платить. В этой ситуации какая реальная возможность была у русской стороны оказать давление на герцога? Только одна - тоже не платить наставникам. Такая позиция в конце концов оказалась продуктивной.

Флорентиец Бальдинуччи продолжает тему мастеров: " Эта непосильная работа, в ожидании обещанной оплаты, тянулась несколько месяцев, но поскольку ничего не получили, они обратились к милости светлейшего Великого герцога, который дал им значительную денежную сумму, каждому единовременно, в надежде, что обещанное вознаграждение поступит из Москвы."

Но эта надежда была следствием слабого знакомства Козимо III c представителями столь далёкой страны.

Бальбинуччи далее повествует, отражая флорентийский взгляд на события:

" Но эти надежды не оправдались, то ли потому что Его Величество сожалел о том, что он предпринял, то ли за дальностью и сложностью путешествия могли потеряться средства, то ли из-за плохой работы министров, но ничего оттуда никогда так и не было получено. По такой игре случая заслуги бедных мастеров остались без какого-нибудь другого вознаграждения.

Разве что 17 декабря 1719 года получено было письмо из Московии, которое призывало вернуться на родину двух братьев Ивана и Романа Никитиных, которые были уже хорошо продвинуты в искусстве, без всякого упоминания об ожидаемом вознаграждении. Юноши подчинились с возможной быстротой....".

На том, с какими чувствами наблюдал эти игры Иван Никитин, мы остановимся ниже. А вот для положения и репутации русского агента Беклемишева такой оборот его миссии был, конечно, ударом. В практической деятельности П.И.Беклемишева в Италии были свои особенности, но он был умён и рационален, поэтому не мог сознательно дезинформировать Петра I по поводу обещания Козимо III оплачивать мастеров флорентийской Академии. Оказалось, агент проявил в Европе известную простоту. Урок для И.Никитина.

Положение Петра Ивановича Беклемишева усугубилось тем, что в 1718 году перестали платить жалованье и ему. Ну и, конечно, курируемым им пенсионерам во Флоренции. Это и есть тот второй фактор, который следует принять во внимание при чтении писем Никитина. Он оказался во Флоренции в положении, которое для этого человека должно было быть унизительным и тягостным.

Указ Петра I от 6 января 1716 года, напомним, устанавливал оклады Никитина и трёх других пенсионеров. На дорогу каждому из них давалось по 100 рублей. И двести рублей - Беклемишеву.65 Видим, что выплаты пенсионерам и их куратору определяются единым распоряжением. Так что, вероятно, ведомство не может выслать деньги Беклемишеву на содержание флорентийских пенсионеров, не присовокупив жалование самого агента. По этой причине для него существовал прямой смысл настойчиво добиваться присылки денег своим молодым подопечным, ссылаясь на их крайнюю нужду. Этот сильнодействующий аргумент, не вызывающий подозрений в корыстных мотивах самого агента, должен был выглядеть совершенно достоверным.

В этом направлении агент действует виртуозно. Он ставит вопрос о выплате "Ивану Никитину с товарищи на сей гот жалованья" в письме Макарову уже 31 января 1718 года.66

Через полгода, в письме от 25 июля, он использует уже драматическую аргументацию: "..Еще и по сие время Ивану Никитину с товарыщи на сей год на жалования не переведено, которыя ко мне безпрестанно пишут, что не имеют на пропитание и одалжали и великую нужду имеют, того ради изволте здраво разсудить, что мне делать.." 67

Еще через полтора месяца, в письме Макарову от 12 сентября, агент использует беспрецедентный приём, прикладывая к своему посланию кабинет-секретарю царя копию письма пенсионера Никитина, подотчётного ему, куратору Беклемишеву, (тем самым сохраняя для нас этот ценнейший документ): "Еще доносил я вашему благородию многократно, что живописцу Ивану Никитину и с тремя учениками, при нем обретающимися, на сей год определенного жалования..не переведено".

(Отметим ещё раз иерархию внутри флорентийской группы: в ней есть Иван Никитин и ученики, "при нем обретающиеся").

П.И.Беклемишев продолжает:" Оныя писали, что им есть великая нужда, без чего не могут пробыть, и потом еще повторительно ко мне писали, а именно Иван Никитин, с котораго писма список прилагаю ради известия..".68

Приложенное Беклемишевым адресованное ему письмо И.Никитина датировано 16 августа 1718 года. Его цитируют практически все исследователи. Для нас, в рамках нашего рассмотрения, оно имеет фундаментальное значение. Ведь, как известно, истинная сущность личности проявляется только в стрессовой ситуации. Как видим, именно в подобном положении находился Иван Никитин во Флоренции в 1718 году, отягощённый к тому же ответственностью за трёх русских учеников.

Приведём копию письма И.Никитина к П.И.Беклемишеву от 16 (27) августа 1718 года. (Приложена к письму Беклемишева Кабинет-секретарю Петра I А.В.Макарову от 12 сентября 1718 года).

"Копия с писма Ивана Никитина писанное из Флоренции 16 августа 1718 году к агенту Беклемишеву в Венецию а именно как последует здесь.

Получили мы ваше писание. пущенное от вас 2 день сего текущаго, в котором ваше милость изволиш писать, что денег к нам перевесть не можеш, доколе не получиш чрез перевод на сей год оной суммы определеннаго нам жалования, и чтоб мы просително писали до господина кабинет секретаря Алексея Василевича Макарова, чтоб нам определенное число жалованья по указу высокому было повелено перевесть, за который совет благодарствует премного."69

Из этого текста мы узнаём, что в ответ на предыдущее требование Никитина о пересылке агентом из Венеции во Флоренцию положенного пенсионерам жалования, тот посоветовал живописцу побеспокоиться самому: лично, в нарушение субординации, обратиться напрямую к А.В.Макарову. Расчёт прост. Если письмо Никитина "наверх" подействует, то Беклемишев получит и собственное задержанное жалование. Совет практичен - использовать заинтересованных третьих лиц для "выбивания " денег, в том числе и для себя, из прижимистого казённого ведомства. Мы увидим, что Никитин учтёт в дальнейшем продуктивность подобного образа действий. Пока же он за совет "подставиться" с иронией "благодарствует премного".

Но продолжим цитировать никитинский текст: "Мы просили вашу милость , чтоб пожаловал к нам, перевел денег незамедленно, для того, что мы издержалис до последних и имеем нужды превеликие. А милость ваша изволиш советовать, чтоб мы просително писали в Санкт Питет Бурх, на которое прошение указ может притти в полгода или болше, а нам пришло, что есть стало нечево."

Дальше Никитин хладнокровно поясняет: "Ежели хозяин не будет долго терпеть за прошедший июль месяц и на сей август, за которыя мы не имеем чем заплатить, то нас он может из двора сослать и обругать на весь свет. А не то, что изволиш советоват, которое в полгода оборотится может или более".

Вот что беспокоит Ивана Никитина - их, русских пенсионеров, могут обругать на весь флорентийский свет, т.е., как тогда говорили, "бесчестить". Дальнейшими фразами Иван Никитин просто ставит своего куратора на место, вещь по тем временам неслыханная: "О сем продолжително разговаривать не есть время. Нам требовать повелено всегда от вашей милости, понеже мы вручены и отданы в опеку вам. И как ваша милость имеете об нас приказ, так нас и ведите, так нас и храните".

Резок тон по отношению к "его милости". Дальнейшие никитинские строки объясняют вторую причину, по которой, возможно, Беклемишев пошёл на столь необычный шаг, приложив к посланию высокому начальству письмо своего подопечного: " Нам довольно того на всякий день исправлять, что нам приказано постигать, а ваша милость хочеш нас оставить здесь в поношении и поругании, ибо что колико нас касается, толико и вас касаетца, или честь, или безчестие и срамота. Мы здес... еще не учинили от себя никакого позора и безчестия.... Протчее ваша милость болше можете разсудить, что надобно ко охранению и к постижению чести." Говоря современным языком, отправляя такое письмо Никитина Кабинет-секретарю царя, агент действует профессионально. Пусть другой раздражает высокую инстанцию, давая ей понять, что своей проволочкой с пересылкой денег она, инстанция, позорит пославшую учеников страну.

Но вернёмся ещё раз к письму Ивана Никитина агенту Беклемишеву: "Мы иного к вам не пишем, толко просим, чтоб изволил к нам перевесть денег...".

Не прост и Иван Никитин. Ведь он знает, что Беклемишев не получил из Петербурга денег для пенсионеров. Последней цитированной фразой он, правильно истолковав смысл совета агента лично обратиться к Макарову, по аналогичному, в сущности, методу предлагает состоятельному Беклемишеву выполнить возложенные на него обязанности из собственных средств, возместив затраты после получения денежной пересылки из России.

Тем не менее, учитывая свою ответственность за русских учеников, после должной отповеди Беклемишеву Иван Никитин сообщает, что готов напрямую обратится к А.В.Макарову: "К господину кабинет секретарю Алексею Васильевичу я писал уже, а и теперь писать готов..".

Он не откладывает принятого решения: его письмо А.В.Макарову датировано тем же числом, 16-м августа 1718 года. Из этого письма мы узнаём, что "Высокопочтенный Господин наш патрон" А.В.Макаров уже получал два личных письма Никитина из Флоренции, в которых он докладывал "о всем, такожде и о потребностях" пенсионеров.

О них, предупреждает Никитин Кабинет-секретаря царя, будет писать ему и куратор Беклемишев. "Как мы его просили многократно" - не забыл помянуть художник.

Дальнейшие фразы письма Никитина кабинет-секретарю удивляют. Следует напомнить, что в те времена в России люди, неизмеримо выше Никитина стоявшие на лестнице общественного положения, состоятельные и даже богатые, в прошениях обычно ссылались на свою крайнюю бедность, когда даже "наготу свою прикрыть нечем", подписываясь "часто уничижительно - Ивашка, Прошка и т.д". 70

А вот что сказано в этом письме, подписанном "Иван Никитин": "По Его Царскаго Величества Высокому Указу определено нам жалования на год, трем ученикам, которые со мною, по 100 червонных всякому, а мне 200 червонных, и оным трем ученикам не доволно в здешних странах того, и всемерно пробыть невозможно; того ради просим."

Отметим, "не доволно" денег не ему, Ивану Никитину, а "трем ученикам, которые со мною".

Посему: "Да повелит Его Царское Величество ко оному прибавить, поелику благоизволит".71

На этом просьбы заканчиваются. Письмо завершается фразой: "О нашем бытии, и что который из нас приусугубил во учении, о всем я писал" - в тех двух предыдущих письмах Макарову, которые до нас не дошли.

Сохранившиеся два письма итальянского периода за подписью самого Никитина уникальны. Известны ещё несколько документов, написанных самим Никитиным - после возвращения в Россию в 1720 году. Но они сухи и лаконичны, посвящены сугубо деловым темам. Зато в двух флорентийских письмах, написанных в трудное время, по жизненно важному вопросу, через временной интервал в триста лет проглядывают черты характера живописца Ивана Никитина.

В этих письмах, написанных в один и тот же день разным адресатам, где, несомненно, продумано каждое слово, Никитин тонко маневрирует. Соблюдая иерархические правила, он снабжает Беклемишева аргументацией государственного характера об ущербе престижу страны вследствие бедственного финансового положения пенсионеров. Пусть об этом в Кабинет монарха доносит агент Беклемишев, это его прерогатива. (Тот так и сделал. Мы видели, каким способом, - приложив копию письма самого Никитина). Ежели его, агента, усилия в этом направлении недостаточно настойчивы или эффективны, то он мог бы выполнить свою должностную обязанность из личных средств, с дальнейшей компенсацией издержек.

Сам же Никитин, неохотно приняв совет Беклемишева, за который он "благодарствует премного", - самому написать Макарову о задержке перевода, на самом деле ставит перед Кабинет-секретарём вопрос шире - об общей недостаточности выделяемых средств для проживания пенсионеров.

Адресуясь к Беклемишеву, он ироничен и резок, даже желчен. А вот Кабинет-секретаря царя А.В.Макарова он не раздражает поучениями на тему ущерба престижу государства.

Ещё один тонкий ход: И.Никитин в письме А.В.Макарову не ставит вопрос об увеличении собственного жалования - только "трем ученикам, которые со мною", что создаёт впечатление личной незаинтересованности. В случае благоприятного исхода прошения такое увеличение последовало бы по штатной необходимости.

Таким образом, перед нами возникает образ умного, весьма опытного, разбирающегося в субординационных тонкостях человека. Вместе с тем, в то время Иван Никитин, вероятно, ещё не имел опыта пребывания вблизи Петра I, который он приобрёл после возвращения в Россию. Поэтому существовал риск того, что ему лично могли и не добавить казённого содержания - раз не просит за себя.

Кроме того, из письма художника видно, что Никитину вменено регулярно информировать Петра I (через А.В. Макарова) об успехах пенсионеров. Из обязанности напрямую докладывать о положении дел А.В.Макарову, и, что ещё важнее, из факта удвоенного по сравнению с другими пенсионерами денежного содержания следует, что начальствующее положение Никитина в группе пенсионеров было закреплено вполне определенно и официально.

Тем не менее, оба письма написаны человеком, начисто лишенным "синдрома начальствующего". Их писал человек, признанный "старшим" в русском землячестве во Флоренции. С.О. Андросов замечает: "Зная характер Ивана Никитина, можно не сомневаться, что его более высокая стипендия делилась на всех поровну. Когда деньги были - питались получше, когда денег не было - голодали, но все вместе, небольшим, но сплочённым русским землячеством".

А мы делаем вывод, что, несомненно, Никитину был присущ дух пенсионерского товарищества. Вот почему мы выше предполагали, что он не мог не взять под опеку вернувшегося на родину молодого Андрея Матвеева в 1727 году.

Вернёмся ещё раз к письмам И.Никитина. Они написаны смелым человеком с чувством собственного достоинства, благородным и знающим себе цену. Как видно со всей определённостью из его письма Беклемишеву, для Ивана Никитина угроза бесчестья остра и болезненна, лично для него она важнее проблем материально-бытового характера.

Получив эти письма, умница, многоопытный чиновник Алексей Васильевич Макаров, вероятно, понял все скрытые нюансы посланий Беклемишева и Никитина, быть может, даже позабавился, воздав должное каждому из авторов. Как бы там ни было, уже 11 октября того же года Беклемишев докладывает Макарову о переводе 500 червонных для учеников во Флоренцию, что соответствует очень значительной сумме примерно в 1000 рублей.72 Скорее всего, опять, как и в Венеции, из личных средств Петра Ивановича Беклемишева.

Как видно из флорентийских писем Ивана Никитина, он также всё отлично понял, прекрасно разобрался во всех этих, по современной терминологии, - аппаратных играх, лишился иллюзий в отношении бюрократов, если они у него ещё сохранялись, и, как увидим, учёл уроки на будущее. Во взаимоотношениях с бюрократическими инстанциями он будет действовать жестко, порой лукаво, то-есть в обычаях и нравах своего времени.

Об этом свидетельствует дальнейшая история контактов И.Никитина с чиновниками, теперь уже в России. За 1720-1727 годы известны всего 9 документов, к которым "Иван Никитин руку приложил".73

Сделаем краткий обзор этих документов.

1. Февраль (?) 1721 года.
"Роспись краскам, которые на гостинном дворе не обретаются и колико мы требуем". В роспись художник включил краски, кисти "щетинные малые" и барсучьи" и "вохру светлую". Документ содержит приписку, вероятно, А.В.Макарова: "велено взять из адмиралтейства в 2 день марта на щот кабинета...".

2. Апрель 1724 года.
"В Кабинет Его императорского величества Доношение". В доношении "двора Его Императорского Величества живописец Иван Никитин" сообщает, что своё жалование за 1722 год из "канторы соляного правления получил сполна" (200 рублей). Но за 1723 год он содержания не получал.

Находивший в том году в Москве И.Никитин взял взаймы у князя Ивана Ивановича Хованского сто рублей, "и на то число (рублей) дал я ему писмо, что он тое денги взял в Санкт Питербурхе у Соляного правления..".

Как видим, художник Иван Никитин переложил на князя И.И.Хованского, сына Ивана Андреевича Тараруя Хованского, заботу по выбиванию хотя бы части положенных ему денег из Соляной конторы.

Должно быть, такая практика приносила успех. Из записки надворного коменданта Петра Мошкова в Кабинет от 29 мая 1725 года узнаём, что Никитин не заплатил 50 рублей, взятых им в Москве теперь уже у Алексея Носова, которые предполагалось удержать из годового содержания художника. Заём у А.Носова был произведен И.Никитиным отнюдь не по нужде. Как упоминалось, он в тот период не должен был испытывать недостаток средств, снабжая знатных людей копиями портретов императора и императрицы. Возможно, оборотистому обер-комиссару А.А.Носову было сподручнее получить у Соляной палаты причитавшиеся И.Никитину деньги. 74

3. 21 июня 1724 года.
Доношение живописца Екатерине I с жалобой на скандал, учинённый подьячим Адмиралтейской канцелярии Фёдором Назимовым, у которого квартировал И.Никитин. В его отсутствие пьяный Назимов пришёл в горницу и с руганью, как доносил художник, "выбросил вон все картины, и инструменты к моей работе принадлежащие... и нечестно выставил портреты .. цесаревны Анны Петровны и великого князя". В заключение художник просит "всей обиде оборону учинит". 75

Рассмотрим обстоятельства этого шумного происшествия. К тому времени живописец вернулся в Петербург после продолжительного отсутствия. Его командировка в Москву началась во второй половине 1722 года. По всей видимости, она затянулась в связи с подготовкой к коронованию Екатерины, которое пышно праздновалось 7 мая 1724 года.76

Сопоставим эту дату с днём подачи жалобы И.Никитиным. Должно быть, незадолго до того дня живописец вернулся на берега Невы. До отъезда в Москву И.Никитин проживал в доме Калины Широбокова, а у Фёдора Назимова, как видно из текста доношения, снимал помещение под мастерскую, где хранились его работы и художественные материалы.

Что могло послужить поводом для неслыханных бесчинств подьячего? Скорее всего, деньги. Он, вероятно, потребовал оплаты помещения, долг по аренде которого за время отсутствия И.Никитина должен был набежать изрядный. Но почему такая, по сути, бытовая жалоба должна была адресоваться не по полицейскому или другому ведомству, а сразу на высочайшее имя? И к какой, собственно, "обиде обороне" взывает придворный художник? Он не уточняет просимые оборонительные меры.

Дело в том, что оплачивать аренду помещения у оскорбителя должен был не И.Никитин, а придворное ведомство, к которому принадлежал художник. Тогда с какой стати ему платить Назимову из личных средств?

Мы знаем, что И.Никитин был человеком весьма практичным. Он уже из своего флорентийского опыта сделал вывод, что для выбивания денег из Кабинет-секретаря А.В.Макарова делу следует придавать максимальный размах, показать, что затронуты фактически не столько его, И.Никитина, личные интересы, сколько престиж куда более высокого уровня. Ладно, что подьячий "безчестил меня непотребными словами", но ведь он "бесчестно выставил портреты " членов императорской семьи!

Да, И.Никитин не уточняет прямо конкретную форму просимой "обороны" от обиды. Она должна объективно вытекать из факта вопиющей халатности скаредного придворного ведомства, не оплатившего аренду помещения, что привело почти что к публичному оскорблению величества.

Вероятно, А.В.Макаров и в этот раз всё хорошо понял: И.Никитину пока что пришлось самому платить за аренду помещения под мастерскую у Ф.Назимова. Также из собственных денег пришлось ему платить и за жильё у "дохтура Паликала", и за аренду у обер-аудитора военной коллегии Калины Широбокова, у которого он жил "до тех пор, как повелено было" ему ехать в Москву.77

4 - 6. Доношения "персоннаго дела мастера" Ивана Никитина в Канцелярию от строений от 13 и 19 августа и от 17 сентября 1724 года. Эти три документа связаны со строительством петербургского дома И.Никитина.

Ещё в феврале 1721 года указом Петра I ему был выделен участок с домом "на адмиралтейском острову подле Синего мосту". Одной стороной он выходил на Мойку, другой на "Перспективную дорогу", нынешний Вознесенский проспект.78

Из доношения комиссара Фёдора Шатилова известно, что было предписано на участке "постоит внов хоромы в которых управлят им живописную работу".79

Другими словами, помимо выделения участка с домом предписывалось силами Канцелярии от строений (тогда - Канцелярии городовых дел) построить на участке ещё и мастерскую.

Через два месяца после эксцесса подьячего Ф.Назимова, ознакомившись с положением дел на своём участке, Иван Никитин 13 августа 1724 года обращается с доношением в Канцелярию от строений. В нём он сообщает, что в 1721 году по именному указу Петра I повелено было Канцелярии городовых дел "для отправления портретов их величества" (т.е. целевым назначением) "перестроить и отделать как надлежит" хоромы на дарованном участке. Кроме перестройки дома, повелено "особливо, на удобном месте" этого участка "построить горницу болшую с принадлежащими каморками, где бы можно было отправлять портреты" высоких особ, т.е мастерскую.

Далее художник повествует: в том же 1721 году старые хоромы силами Канцелярии отремонтированы и покрыты. Но вот внутри хором "за моею (по имянному Императорского величества указу) отлучкою в Москву ничего не зделано и двор не огорожен". Ещё хуже с мастерской: "болшая горница с каморками строить не зачата".

Тут же художник ссылается на "имянной их Императорского Величества Указ, чтоб немедленно отправить портреты" императора и цесаревен, начатые им в Москве. Таким образом, нерасторопность и небрежение Канцелярии в деле строительства мастерской ставит под угрозу выполнение этого государева задания. В конце доношения И.Никитин мимоходом замечает: "Кроме того, много жилища удобнаго себе и места не имею."

Это доношение немедленных последствий не возымело, и уже через неделю, 19 августа, И.Никитин снова напоминает Канцелярии об указе императора о срочном написании портретов цесаревен и указывает, что поскольку " внутри ничего не отделано, ....поверенное мне дело отправить негде и жить без того невозможно."

Отметим, что на этот раз И.Никитин даже не упоминает о строительстве "мастерской". Он просит лишь о завершении работ в жилой хороме. В конце текста художник требует от генерала У.А.Сенявина, "дабы повелено было оные хоромы незамедлительно достроить, что б укоснением не остановить повеленнаго мне дела". У.А.Сенявин остался глух и к этому доношению.

Ещё через месяц, 17 сентября 1724 года, И.Никитин в третий раз обращается в Канцелярию от строений. Опять напоминая об указе о срочном написании портретов цесаревен, он сообщает, что был вынужден сам провести ряд важных внутренних работ в перестроенных "старых хоромах" и просит прочие "поделки к зиме исправить". К доношению приложен "РЕЭСТР сколко задержано денег и за что пешникам" и плотнику с общим итогом в 1680 копеек.

Доношение завершает просьба "задержанные денги по нижеположенному реэстру из оной же канцелярии мне выдать".

На первый взгляд поведение начальника канцелярии У.А.Сенявина выглядит совершенно не понятным, создаётся впечатление прямого саботажа воли императора. Но нет и свидетельств обращения художника непосредственно к благоволившему ему Петру I по поводу вызывающего поведения генерала. Конечно, в это время у царя масса несравненно более важных дел, к тому же он давно болен. И всё же, почему У.А.Сенявин совершенно не опасается возможного гнева императора?

В дальнейшем нам придётся подробнее познакомимся с личностью этого старого, честного и доверенного сподвижника Петра Великого. У такого человека должны были быть причины, причём чисто практического свойства, по которым он игнорировал доношения И.Никитина. Попробуем сформулировать наши предположения на сей счёт. Для этого необходимо попытаться взглянуть на ситуацию с домом И.Никитина глазами У.А.Сенявина.

Получив дарованный Петром I участок на Адмиралтейском острове, и вероятно, одобрение царя на восстановление «хоромы» и строительство мастерской, И.Никитин разработал обширный план переустройства. Имевшееся "ветхое хоромное строение" предлагалось не просто отремонтировать, но перенести вглубь участка, а на его месте построить дом - мастерскую по плану самого художника. Собственноручный чертёж И.Никитина нового дома и его детальный план сохранились (Рис. 34,35).

Рис. 36. Чертёж дома Никитина
Рис. 36. Чертёж дома Никитина
Рис. 37.  План мастерской
Рис. 37.  План мастерской

Оказалось, что вместо согласованной "болшой горницы с принадлежащими каморками" И.Никитин хотел, чтобы Канцелярия от строений за казённый счёт не только привела в порядок довольно большую по размерам старую хорому, вероятно, двухэтажную, но и выстроила новый большой каменный двухэтажный дом.

Т.А.Лебедева писала: "В жилом доме предусматривались подвальное помещение и верхний этаж, значительно меньший по высоте, венчающий только центральную, наиболее парадную часть дома. Здание это общей схемой своей напоминало небольшие жилые дома во Флоренции".

И.Никитина легко понять. При жизни Петра Великого, высоко ценившего первого русского художника европейского уровня и масштаба, он был вправе рассчитывать на создание государством условий для его творчества, хоть в чём-то подобных виденному им в Италии.

Указ Петра I о строительстве дома для братьев Никитиных был дан ещё 17 мая 1721 года.80 Но умеющий считать казённые рубли и копейки старый "хозяйственник" У.А.Сенявин, далёкий от высокого искусства, должен был счесть домогательства художника чрезмерными. Он должен был полагать, что заваленный в то время заказами художник вполне может построиться и за собственный счёт - при ограниченной помощи казёнными материалами и, быть может, рабочей силой.

О всех перипетиях строительства и противостояния по этому поводу Канцелярии от строений и художника известно больше, чем можно узнать из рассмотренных нами сохранившихся писем самого И.Никитина. Они отражают только его точку зрения. Существуют ещё и соответствующие протоколы Канцелярии от строений.81 В совокупности документы свидетельствуют о завидном упорстве сторон.

Для нас важно то, что Иван Никитин, принадлежа к придворному ведомству, тем не менее, приобрёл солидный опыт взаимодействия как с начальником Андрея Матвеева - генералом У.А.Сенявиным, так и с самой Канцелярией от строений.

7. Март 1725 года. Доношение "В Кабинет Ея Величества... Императрицы.." (Екатерины I).82

После кончины Петра I Иван Никитин старается привести в порядок и завершить свои денежные расчёты с придворным ведомством. Доношение начинается с указания на невыплату положенных художнику денежных компенсаций за произведенные им расходы на приобретение художественных материалов при выполнении заказов двора. Затем приводится перечень из 11 портретов, написанных им с 1721 года с указанием сумм, израсходованных на материалы для каждой из этих картин. Эти работы он ещё не предъявил заказчику.

Разумеется, за истекшее время после возвращения из Италии в 1720 году И.Никитин выполнил гораздо больше заказов двора. Но за материалы именно к указанным в доношении работам он не получил ещё положенной денежной компенсации. Он указал, что из 11 работ "иные отделаны, а иные не отделаны за неимением денег на покупку красок. А на которые персоны я денги из кабинета напредь сего брал, оных персон в сем доношении не написал. Того ради всенижайше прошу, дабы повелено было из кабинета Ея Величества оные денги девяносто деветь рублев мне выдать, а персоны у меня принять".

Другими словами - сначала деньги, потом картины, которые после выдачи денег окажутся все "отделанными". Жёстко написано доношение, но иначе, как мы видели, было нельзя.

8. 16 сентября 1725 года. Доношение "В Кабинет Ея Императорскаго величества".

В этом документе И.Никитин ставит вопрос о погашении давнишних долгов казны - компенсации расходов на аренду им жилья с 1720 года. Приводится подробный перечень этих "пожилых" расходов.83

"Того ради всенижайше прошу, дабы оные пожилые денги восемдесят два рубли с полтиною, из кабинета Ея Императорского величества повелено было выдать".

9. Апрель 1727 года. Прошение на имя Екатерины I. Мы уже упоминали и этот документ, в котором И.Никитин просит юридически закрепить за ним участок и дом, подаренные ему Петром I.84 Это последний сохранившийся документ, подписанный И.Никитиным (до ареста в 1732 году).

Изучив опыт, приобретенный И.Никитиным в общении с властными чиновниками, вернемся к событиям в жизни Андрея Матвеева в начале 1730 года, связанным с его прошением от 15 января о возведении в звание живописного мастера. Теперь мы вправе предположить, что «старшина» пенсионерского землячества Иван Никитин, находившийся в то время в Петербурге и бывший в тесном общении с А.Матвеевым в связи с живописными работами в Петропавловском соборе, наверняка должен был быть в курсе намечаемого А.Матвеевым рискованного обращения к генералу У.А.Сенявину. Да и всех последовавших за ним событий - вплоть до отъезда Никитина в Москву осенью 1730 года. В своих советах, которые, по логике вещей, должны были быть запрошены А.Матвеевым и ему даны, Иван Никитин, несомненно, опирался на свой опыт общения с чиновниками вообще и с У.А.Сенявиным в частности.

Этот опыт говорил о необходимости упорной настойчивости в борьбе с чиновниками за свои законные интересы. Борьбы - без неуместной, необычной для того времени излишней щепетильности.

Например, при представлении А.Матвеевым экзаменационной живописной работы неискушённым в изящных искусствах экзаменаторам, нет особой необходимости указывать, что она является копией малоизвестного оригинала, послужившего ей "инвенцией".

Мы имеем здесь в виду, конечно, гипотезу о представлении А.Матвеевым на экзамене на звание мастера в 1730 году его копийной доски "Венера и Амур" по холсту Ивана Никитина "Венера, раненная стрелой Амура".

Мы покажем, что обстоятельства сложились так, что А.Матвееву было необходимо в срочном порядке представить на экзамене некую свою достаточно сложную работу. Разве не мог И.Никитин, накопивший опытом общения с начальством, посоветовать своему младшему товарищу предъявить бюрократам сделанную им, А.Матвеевым, копию со своей работы, слегка "адаптировав" её - применительно к обстоятельствам?

Здесь мы расстаёмся с фигурой Ивана Никитича Никитина. Фактически, следуя логике нашего анализа, нам пришлось изучить (и вкратце изложить в настоящем тексте) все основные события его жизни. Сложившееся у автора общее впечатление от реального облика этого человека как нельзя лучше соответствует гипотезе С.О.Андросова о том, что на портрете "напольного гетмана" (Илл. XVI) художник сохранил нам свой собственный образ.

Яндекс.Метрика
В.П. Головков © 2014