Живописец Иван Никитин
Сайт историка искусства
Головкова Владимира Павловича
ДОКУМЕНТЫ
ИЛЛЮСТРАЦИИ
КОНТАКТЫ

14. 15 января - 7 августа (с. 265-271)

Мы рассмотрели существенные для нашей темы аспекты турбулентной обстановки в России в 1730 году, в Москве и Петербурге, и кратко охарактеризовали основные фигуры, прямо или косвенно влиявшие на аттестационное дело А.Матвеева. Это позволит нам правильно понять мотивы его сторон, адекватно времени и месту истолковать содержание немногих сохранившихся документов. На этой основе мы попытаемся с максимальной вероятностью реконструировать пробелы в документальном описании процесса развития аттестационного дела А.Матвеева 1730-1731 годов.

Вернёмся теперь к прошению А.Матвеева от 15 января 1730 года с фактической претензией на место и статус в структуре Канцелярии от строений отсутствующего Л.Каравакка. У.А.Сенявин, как отмечалось, долго игнорировал этот демарш по причине высшей степени неопределённости, сложившейся после смерти Петра II 18 января 1731 года.

Следующий по времени сохранившийся документ Канцелярии, имеющий отношение к делу Матвеева, датируется 27 февраля.

По этому поводу авторы монографии пишут: " Уже в феврале 1730 года Матвеев докладывает Канцелярии, что указом императрицы ему велено "писать в Летний дом баталии живописной работой"..".115

Сам документ от 27 февраля представляет собой резолюцию Канцелярии на это доношение А.Матвеева и содержащееся в нём ходатайство об отзыве из Москвы учеников Л.Каравакка - М.Захарова, И.Вешнякова и И.Милюкова - для "вспоможения" в писании баталий. Поскольку в феврале императрицей уже стала Анна Иоанновна, может показаться, что речь идёт о её указе лично А.Матвееву выполнить совершенно конкретное задание.

Но мы видели, что в феврале Анна ещё находилась под неусыпным надзором Якова Лукича Долгорукова, была озабочена развитием тайного заговора, подготовкой к перевороту 28 февраля, и, скорее всего, даже не подозревала о существовании в недрах Канцелярии в давно покинутом Петербурге некоего "замастера" А.Матвеева.

Следовательно, в доношении А.Матвеева речь шла об указе почившей в 1727 году императрице Екатерине I. Действительно, как мы помним, в 1727 году шли работы над "баталиями" в Летнем доме, причём под руководством Л.Каравакка.116

Надо полагать, что с отъездом Л.Каравакка в Москву эти работы были приостановлены. С какой стати А.Матвеев поднял этот вопрос перед У.А.Сенявиным в смутном феврале 1730 года?

Этим доношением А.Матвеев фактически напомнил молчащему начальнику о своём прошении от 15 января. После нескольких недель ожидания он находит разумный предлог для предложения о передаче ему учеников Л.Каравакка. Руководить учениками является прерогативой и важнейшей обязанностью человека, занимающего должность мастера. При этом фактически подразумевалось, что означенные ученики бездельничают в Москве, как и их мастер Л.Каравакк, числящийся в штате Канцелярии от строений и черпающий из её оскудевшей кассы. Это доношение повлекло следующую, вполне предсказуемую, раздражённую реакцию такого самолюбивого и авторитарного начальника, как У.А.Сенявин: "Оному Караваку ответствовать немедленно ныне он в Москве у каких работ обретаетца ... понеже он Каравак с теми учениками жалованье получает ис Канцелярии от строений, а у каких работ обретается Канцелярия неизвестна."117

Вполне вероятно, что посоветовать А.Матвееву сделать такой мастерский ход - вспомнить об истории с писанием баталий в Летний дом - мог искушённый в борьбе с бюрократами Иван Никитин. Ведь он сам участвовал в этих работах над баталиями в Летний дом в августе 1727 года.118

Следующий документ Канцелярии о развитии дела А.Матвеева появляется только в августе 1730 года. Естественно предположить, что до этого момента У.А.Сенявин выжидает, следит за процессами в Москве, от которых зависит, в частности, возможность возвращения в Петербург Л.Каравакка. В самом деле, ну зачем опытному администратору У.А.Сенявину иметь двух мастеров в живописной команде Канцелярии? С другой стороны, он, конечно, понимал, что в случае резкого ускорения работ и в Петропавловском соборе, и по реставрации запущенных дворцов снова столичного города, эффективный руководитель живописной команды Канцелярии должен иметь чётко определённый иерархический статус.

Вот такие два противоположных резона должны были колебать чашу весов решений генерала в деле Матвеева.

Тем временем Л.Каравакк в Москве принимает участие в подготовке коронационных торжеств и постепенно становится известным новой императрице и Бирону. По отношению к У.А.Сенявину он уже строптивится, но пока ещё половинчато. На февральское требование Канцелярии выслать в Петербург троих своих учеников он откликнулся с большой задержкой и лишь частично - 16 апреля в Петербург отправляется один М.Захаров.119

Как мы упоминали, к концу весны по результатам поездки Д.Трезини в Москву У.А.Сенявин должен был знать, что переезд двора в Петербург решен, что это теперь лишь вопрос времени. Ещё осведомлённее был губернатор Б.-Х.Миних, конкретные действия которого в Петербурге мог наблюдать У.А.Сенявин. Значит, скоро вернётся в Петербург и Л.Каравакк.

Но летом 1730 года становится ясно, что переезд императрицы в Петербург задерживается, и, как следствие, возвращение Л.Каравакка откладывается на неопределённый срок. Если при этом из Москвы или от губернатора Б.-Х.Миниха приходят приказы о форсировании работ Канцелярии от строений по восстановлению дворцов и подготовке к освящению Петропавловского собора, и при этом поступают соответствующие средства, то для У.А.Сенявина должен начинать превалировать второй из упомянутых выше резонов, чисто деловой, благоприятный А.Матвееву.

По всей вероятности, именно так сложились обстоятельства от середины мая к середине июля 1730 года.

Обратимся к "реперным" документам. 14 мая М.Г.Земцов докладывая Канцелярии о развёртывании работ в Летнем доме, доносит, что А.Матвееву и М.Захарову "те картины писать непочему, ибо у них примеру и кунштов не имеетца". Поэтому М.Г.Земцов просит, чтобы "для примеру тех баталий" купить печатные листы в типографской лавке, и отдать их "реченному Матвееву". 120

К этим работам, кроме приехавшего М.Захарова, А.Матвеев привлекает В.Ерошевского, Л.Фёдорова и "вприбавок" человека "бывшего Меншикова", Петра Зыбина, обретающегося в Петергофе.

Писать баталии и чинить живопись в других императорских дворцах нужно срочно, "беспродолжения времени", поскольку императрица "изволит намерение иметь быть в Санкт Перербурхъ".121

Наконец, в Петербурге получен и передан ниже толчок к развёртыванию живописных работ и в Петропавловском соборе.

Покажем, что именно проверка способности А.Матвеева руководить живописными работами в Соборе была для У.А.Сенявина ключевым вопросом при принятии решения о назначении А.Матвеева живописным мастером. Для этого необходимо сделать краткий обзор состояния этих работ к августу 1730 года. Их начальный этап стартовал, напомним, в июле 1728 года.

Он был кратко рассмотрен в Главе 4 нашей работы.122 Надлежало "над большим гзымзом" под сводами написать 16 больших картин на сюжеты Страстей Христовых, которые приказано завершить к 1 июня 1731 года. Кроме того, как писал в доношении Д.Трезини 24 мая 1728 года, по "другому реэстру" была запланирована живопись внутри купола.123 Живопись в куполе поручена мастеру с Партикулярной верфи И.Никитину, однофамильцу гофмалера. Эта работа было принята комиссией (с участием персонных дел мастера И.Никитина, но без А.Матвеева) в марте 1729 года.

Документы свидетельствуют о прогрессирующем затухании работ в соборе в 1728 -1729 годах. В итоге главная часть живописных работ - написание 16 больших картин "над большим гзымзом" - за прошедшие полтора года практически не продвинулась. Ещё осенью 1728 года одна из этих картин была написана "иноземцем Гезелем", да две "зачаты казенными живописцами. К лету 1730 года "протчие не зачаты".124

А ведь по сути речь шла о своеобразных станковых произведениях в соборе, одних из первых, писанных маслом по холсту, о живописи объёмно-пространственной, стремящейся к изображению реального мира.125

Причина стагнации работ представляется очевидной - не было требуемых художников в штате Канцелярии, а на наём по договорам живописцев из других ведомств и приобретение для них художественных материалов не было средств. Об этом свидетельствует тот факт, что М.П.Аврамову, создававшему, как помним, эскизы к иконам собора и организовавшему работу иконописцев "Андрея Меркурьева со товарыщи", в январе 1730 года предлагалось заплатить деньгами не Канцелярии от строений, а "ис кабинета".126

Ситуация, как свидетельствуют документы Канцелярии от строений, резко изменилась в середине июля 1730 года.

15 июля А.Матвеев как исполняющий обязанности мастера - инвентора в соборе производит в невиданном с 1728 года объёме заказ на приобретение художественных материалов.

Он требует от Канцелярии материалов для работы над подготовительными рисунками - бумагу, карандаши, чернила и т.д. Перечень материалов для рисования обширен. Этим же числом помечено его требование разных красок, внушительного количества разнообразных других художественных материалов, от скипидара до кистей, "фламское полотно", клей, гвозди подбойные, простой холст и т.п. На мастерском дворе изготовляются "мальберты".127

8 августа 1730 года Матвеев бракует олонецких холст и требует полотно российской фабрики, "которое называется фламское". Сколько ему надобно холста? Двести аршин, т.е. более 142 метров! 128 А.Матвеев озабочен не только живописными материалами для работ в соборе. На него в это время возлагаются самые разные дела.129 Что всё это могло значить? Вероятно, только одно: город прибыли деньги.

Теперь взглянем на складывающееся в начале июля положение с точки зрения генерала У.А.Сенявина.

Город велено привести в порядок, за что он, У.А.Сенявин, лично ответственен.

Близящимся фронтом декоративных работ в Петербурге, причём не только живописных в соборе, но и реставрационных во дворцах, мог руководить только А.Матвеев. Поэтому для успеха дела он должен иметь недвусмысленный статус с чётко определёнными полномочиями.

С другой стороны, как упоминалось, к тому времени стало понятно, что на возвращение в город двора и месте с ним строптивого Л.Каравакка в ближайшее время рассчитывать не приходится. Поэтому в силу деловой необходимости Сенявин должен был дать, наконец, ход прошению А.Матвеева от 15 января о производстве в звание живописного мастера с соответствующим повышением жалования. Что и произошло 9 июля.

В тот день Канцелярия в связи с январским прошением живописца А.Матвеева приказывает его освидетельствовать архитекторам Д.Трезини и М.Г.Земцову.130 А кому же ещё из штата Канцелярии поручить эту аттестацию? Не подчинённому же А.Матвееву живописцу - подмастерью (гезелю) М.Захарову? У генерала просто нет выбора.

Аттестация на живописного мастера, да ещё на место Л.Каравакка, да ещё в его отсутствие, да ещё не имеющая прецедента и регламента процедуры - это дело должно было представляться У.А.Сенявину достаточно важным. Оно, разумеется, не могло реализоваться чисто формально или фиктивно и должно было получить надлежащее безукоризненное документальное оформление. Тем более, что запрашивается кратное увеличение денежного содержания подведомственного казённого человека.

Теперь поставим себя на место Д.Трезини. Конечно, требовательный Д.Трезини и его ученик М.Г.Земцов заинтересованы в скорейшем положительном решении У.А.Сенявина по ходатайству А.Матвеева, хотя бы из чисто деловых соображений. Ведь именно Д.Трезини несёт конечную ответственность за подготовку Петропавловского собора к освящению.

Но по какому регламенту он, архитектор, должен экзаменовать живописца и свидетельствовать? Канцелярия несколько облегчает его положение, предписывая в директиве обратить особое внимание на модели, с которых живописцы писали в Петропавловскую церковь «повести евангельские».131 Понятно: умение создавать модели для других художников живописной команды - первый и важнейший признак годности в её руководители.

Но этого, конечно, недостаточно для выбора чёткой и конкретной формы проведения столь важной и беспрецедентной для Канцелярии аттестации на звание живописного мастера. Надо полагать, такой опытный и педантичный бюрократ, как У.А.Сенявин, не мог оставить вопрос формализации процедуры экзамена на усмотрение одного Д.Трезини.

Выше, характеризуя личность генерала, многолетнего сподвижника Петра I, мы останавливались на такой черте петровских реформ, как стремление царя обеспечить главенство уставов и правил. Но всеобъемлющая жёсткая регламентация имеет негативное следствие - сковывание инициативы при возникновении не предусмотренной протоколом ситуации. В таком случае первым естественным побуждением ответственного лица было использовать близкий по условиям прецедент, приняв его процедуру в качестве регламента.

В Канцелярии от строений в тот момент находились бумаги с подробным описанием двух сходных прецедентов. Это - свидетельствование живописным мастером Канцелярии Л.Каравакком прибывших "из-за моря" живописцев М.Захарова в 1724 году и А.Матвеева в 1727 году. Логично было бы использовать в качестве регламента аттестации А.Матвеева в 1730 году известную процедуру освидетельствования Л.Каравакком этого же художника в 1727 году.

По этим соображениям можно предположить, что в соответствии с "прецедентом Каравакка" 1727 года в июле 1730 года А.Матвееву было поручено создать и представить экзаменаторам:

1. Портрет, "персону с натураля".

2. "Рисунок из своего вымысла историчный" на евангельскую тему.

3. Картину маслом "по оному рисунку".132

Позже, проследив всю аттестационную эпопею А.Матвеева, мы построим цепь аргументов в пользу ключевого тезиса о применении "прецедента Л.Каравакка 1727 года" при освидетельствовании Д.Трезини и М.Г.Земцовым Андрея Матвеева в июле 1730 года.

По результатам экзамена Д.Трезини и М.Г.Земцов уже 7 августа подали в Канцелярию "репорт" о том, что А.Матвеев "действительно имяноватца мастером достоин с награждением её императорского величества жалованья".133

Этот документ фактически подтверждает, что А.Матвеев экзаменовался по программе "прецедента Каравакка" 1727 года: как и тогда, проверялась его "сила..как в рисунках, так и в письме красками гисторий и персон." 134

Как мы упоминали, аттестуемый на мастера - руководителя работ в православном храме, да ещё в той общественной атмосфере периода "подвижничества" М.П.Аврамова, А.Матвеев не мог предложить на официальное обозрение картину маслом с языческим мифологическим сюжетом.

Тем не менее, мы именно на этом этапе выдвигаем следующую гипотезу. Картина, представленная Андреем Матвеевым на аттестационном экзамене на самом деле и была доской "Венера и Амур", т.е копией с никитинского оригинала "Венера, раненная стрелой Амура". Но скорректированной под евангельский сюжет. Доводы в поддержку этой, на первый взгляд странной, гипотезы появятся в процессе детального анализа документов о последующих событиях в деле А.Матвеева. 

Яндекс.Метрика
В.П. Головков © 2014