Живописец Иван Никитин
Сайт историка искусства
Головкова Владимира Павловича
ДОКУМЕНТЫ
ИЛЛЮСТРАЦИИ
КОНТАКТЫ

15. 7 августа - 23 декабря

Получив "репорт" Д.Трезини и М.Г.Земцова от 7 августа, У.А.Сенявин опять оставляет его без последствий на долгие месяцы. Только 23 декабря он решает вновь дать ему ход. Выше мы отмечали два фактора, влиявшие, по всей видимости, на его решения в деле А.Матвеева - оглядка на "обретавшегося" в Москве Л.Каравакка и деловые, "служебные" соображения по обеспечению руководства декоративным убранством в Петропавловском соборе.

Покажем, что к концу лета 1730 года оба фактора стали влиять в неблагоприятном А.Матвееву, направлении. Начнём с "фактора Каравакка". За истекшие с августа месяцы произошла удивительная метаморфоза отношения У.А.Сенявина к Л.Каравакку.

"Оный Каравак" в документе Канцелярии от 27 февраля, в протоколе той же Канцелярии от 23 декабря превратился в персону с торжественным и витиеватым титулом: "славный живописного художества мастер".135

Дело в том, что на протяжении 1730 года коренным образом менялось положение Л.Каравакка в Москве. Так что в конце февраля У.А.Сенявин ещё не подозревал о грядущем стремительном взлёте престижа Л.Каравакка при дворе новой императрицы, который благодаря протекции Э. Бирона вскоре будет назначен «придворным первым живописного дела мастером».

Известно, что Бирона восхитил коронационный портрет Анны, написанный Л.Каравакком. Императрица изображена стоящей в богато шитом платье с короной на голове; по обеим сторонам лица сбегают два длинных локона, на плечи накинута украшенная гербами мантия, шлейф которой лежит на полу. Вероятно, была довольна Л.Каравакком и Анна Иоанновна. Известно, что особо пышные и торжественные одеяния императрицы создавались по его рисункам. Именно роскошное коронационное платье приковывает взгляд на упомянутом портрете работы Л.Каравакка, а вовсе не лицо "императрикс" Анны.

Летом - осенью 1730 года престиж Л.Каравакка непрерывно растёт. В ноябре 1730 года появляется богато изданное "Описание коронации Ея Величества Императрицы и Самодержицы всероссийской, Анны Иоанновны, торжественно отправленной в царствующем граде Москве, 28 апреля 1730 году. Печатано в Москве при Сенате, октября 31 дня, 1730 году."

К «Описанию коронации» приложен в виде фронтисписа портрет Императрицы. Под портретом подписи: "Анна Императрица и Самодержица Всероссийская. Anna russorum imperatrix. Ниже: с левой стороны: par Caravaque peintre de S.M.J.; с правой стороны: C.A. Wortmann Acad. Sc. Sculptor, Petropoli 1731".136

Peintre de S.M.I. переводится как «живописец Её Императорского Величества». Наличие в тексте двух дат: 31 октября 1730 года как дня выхода этого труда из печати и 1731-й год как время создания Вортманом гравюры для фронтисписа по картине Каравакка - не является опечаткой. Анна торопила появление доступного осязаемого свидетельства своей легитимизации, поэтому московский тираж торжественного издания был отпечатан Москве в великой спешке и без иллюстраций. Курировавший проект В.Н.Татищев посоветовал Анне придать ему надлежащий размах, обогатив издание гравюрами на меди.

Эти "куперштихи" создавали не в Москве, а в Петербурге преподаватели гравировального класса в Академии наук Вортман и Эллигер. Первый гравировал фронтиспис, а Оттомар Эллигер руководил гравированием всех иллюстраций к описанию коронования Анны Иоанновны, из которых четыре были снабжены его подписью.

В.Н.Татищев присылал из Москвы листы издания, которые переплетались вместе с отпечатанными в типографии Академии гравюрами. Обогащённые иллюстрациями экземпляры пересылались обратно в Москву В.Н.Татищеву для "удовольствования желающих". О деталях этого дела государственной важности В.Н.Татищев информировал саму императрицу. Конечно, об этих работах, проходивших по соседству, в ведомой Шумахером Академии наук, знал У.А.Сенявин.

Наконец, Л.Каравакк в 1730 году получает в дар от императрицы двор "за Покровскими воротами", что в глазах У.А.Сенявина должно было быть сигналом о статусе Л.Каравакка при дворе и предполагать на определённый период оседлый образ жизни этого живописца в Москве.137

Таким образом, мы приходим к следующему существенному выводу: с учётом укрепления "иноземного засилья" в Москве, присутствия в Петербурге враждебного к нему губернатора Б.-Х.Миниха, и феноменального роста престижа Л.Каравакка в окружении императрицы, генерал У.А.Сенявин должен был в деле А.Матвеева считаться, прежде всего, с Л.Каравакком. Поскольку Матвеев фактически претендовал на его штатное место, генералу следовало принимать решения с максимальной оглядкой на Каравакка.

Что касается действия второго фактора - соображений деловой целесообразности, то как раз в отмеченный период оно ослабло. Живописные работы в соборе опять были фактически заморожены. Создание главной части живописного убранства собора (16 больших картин "под сводами" на сюжеты "Страстей Христовых", из которых осенью 1728 года только одна была написана, да две "зачаты"), так и не сдвинулось с мёртвой точки вплоть до 13 ноября 1730 года.138

Причиной задержек могла быть только новая остановка финансирования. (Ведь писать оставшиеся 13 картин должны были живописцы из других ведомств по контрактам).139

Объяснение паузы следует искать, конечно, в событиях в Москве, где, как мы уже отмечали, с лета 1730 года опасно усилились настроения против нарастающего иноземного засилья в окружении новой императрицы.

С.М.Соловьёв писал: "Уже летом 1730 года новое окружение императрицы почувствовало недовольство со стороны знати. Нарушение дворянских требований и «крушение» фамилии Долгоруковых вызывали опасения за собственную участь у тех, кто только что обсуждал и предлагал проекты нового государственного устройства. Напряжение почувствовал французский резидент, сообщивший осенью о «зависти и недовольстве среди старорусской партии» из-за «милостей» к Левенвольде и Бирону."

Это заставляло не только отложить приготовления к переезду в Петербург, но и потребовало больших средств на спешное формирование к концу сентября двух новых гвардейских полков.

Но к концу 1730 года положение в Москве стабилизировалось, можно было вернуться к практической подготовке возвращения столицы в Петербург.140

И действительно, документы свидетельствуют о бурной правительственной активности в начале 1731 года по восстановлению и подготовке города на Неве к возвращению императрицы, двора, гвардии и всех правительственных учреждений. В очередной раз обратимся к документам и фактам.

15 января 1731 года Лефорт доносит королю Августу из Москвы о том, что здесь "говорят о путешествии в С.Петербург со всей определенностью" .141

Губернатору Б.-К.Миниху велено: срочно представить соображения относительно возможного восстановления города и продолжить прерванное строительство в Петербурге.142

В январе 1731 года У.А.Сенявин уже докладывает в Москве Сенату свои соображения. Обсуждаются конкретные планы по восстановлению города и завершению других необходимых работ. Прибывший с ним архитектор И.А.Мордвинов демонстрирует соответствующие чертежи. Позже вызывается в Москву и М.Г.Земцов.

Императрицу на берегах Невы предстоит защитить и от внешних врагов. Поэтому в феврале в Москву вызывается вице-адмирал Н.А.Сенявин, брат начальника Канцелярии от строений, с докладом о положении флота.143

Вся правительственная деятельность начала 1731 года указывает на то, что окружением Анны перемещение столицы в Петербург было намечено на лето 1731 года.

Фактически прибытие Анны Иоанновны в Петербург состоялся только в январе следующего года, по санному пути. Но гвардия вернулась раньше, ещё осенью. Причины очередной задержки были разные. Только в октябре окончательной правительственной реформой завершилась борьба в окружении Анны Иоанновны с Ягужинским. Реформа потребовала времени на перенастройку чиновничьего аппарата.144

Второй причиной очередной задержки явились недуги болезненной младшей сестры императрицы, Прасковьи Иоанновны. Она скончалась 8 октября 1731 года. Похороны, а затем осенняя распутица и непогода задержали отъезд императрицы. В декабре благополучно разрешилась и проблема с последним ещё здравствующим русским фельдмаршалом В.В.Долгоруковым. Как раз случился на него донос генерал-поручика, Гессен-Гомбургского принца Людвига, и 23 декабря 1731 года фельдмаршал был арестован. В январе 1732 можно было, наконец, покидать безопасную теперь Москву.

У.А.Сенявину для подготовки доклада Сенату и строительных чертежей, конечно, потребовалось время. Следовательно, соответствующий импульс, скорее всего от Миниха, должен был поступить загодя, где-то к концу осени 1730 года. Его получение должны были отразить протоколы Канцелярии от строений ноября - декабря.

Обратимся к этим "реперным" документам. Они действительно показывают всплеск активности ведомства в середине ноября 1730 года. Канцелярия затребовала отчёт Д.Трезини о состоянии живописных работ в Петропавловском соборе. Д.Трезини докладывает о тех самых 13 картинах на тему "Страстей Христовых", которые "не зачаты", поскольку часть мастеров в 1728 году была послана в Москву, а часть определена к работам в Летний дом. В качестве выхода из положения Д.Трезини предлагает привлечь подрядом живописцев других ведомств. 13 ноября Канцелярия накладывает резолюцию: "учинить тое немедленно". Последнее слово указывает на возникшую нервозность начальства.145

Приглашены были "сторонние" живописцы Георг Гзель (Georg Gsell) и Дмитрий Соловьёв.

Первому поручено написать пять картин на "Страсти Христовы", второму - четыре. Оставшиеся 4 картины приказано писать ученику А.Матвеева Василию Игнатьеву. Но оформление подрядов задерживается. Намеченный было "к написанию" картин Д.Соловьёв вдруг "к учиненному письменному обязательству руки не приложил".146

Тогда заказ, данный Д.Соловьёву, взялся исполнить Гзель к намеченному сроку освящения собора - 1 июня 1731 года. Таким образом, Гзелю придётся написать в общей сложности 9 из 13 больших картин всего за 5 месяцев.

Что касается А.Матвеева, то ему предстоит не только руководить живописными работами. Он и сам напишет в соборе по крайней мере одну картину - "Тайную вечерю" (в 1732 году). Мы увидим, что вскоре у него будут и другие дела, в частности, по руководству реставрацией живописи вне собора.

Теперь уже насущная деловая необходимость побуждает У.А.Сенявина определиться со статусом Андрея Матвеева. Поэтому 23 декабря он даёт, наконец, ход аттестационному заключению Д.Трезини и М.Г.Земцова от 7 августа по делу А.Матвеева .

Можно установить, что послужило толчком к такому повороту событий. Сопоставим даты. 22 декабря Канцелярия утверждает окончательно задание художникам Гзелю и Игнатьеву на завершение указанной выше серии картин. За большой работой нужен надзор.

Мы знаем, в чём состояли функции А.Матвеева как ответственного за живописные работы в соборе. Он - инвентор, т.е. художники должны создавать картины по его рисункам, - "моделям" будущих композиций. Он должен обеспечивать их художественными материалами. Он должен будет свидетельствовать, можно ли принять завершенные работы и оплатить их. Вот в таких отношениях "замастера" А.Матвеев окажется с живописцем из Академии наук Г.Гзелем.

Протокол Канцелярии, где определяется судьба январского ходатайства А.Матвеева датирован следующим днём, 23 декабря. Значит, по этим двум вопросам У.А.Сенявин принял решение в связке, "одним пакетом".

Сегодня мы можем скептически относиться к совершенствам кисти Г.Гзеля, преподававшему рисование в гимназиуме при Академии наук. Не высоко оценивали его таланты и современники.147 Но в декабре 1730 года чуждый живописному искусству У.А.Сенявин видел в Гзеле живописного мастера, к тому же иноземца, руководить которым предстоит А.Матвееву, носителю странного звания "замастера". Помимо прочего, это будет означать прямое нарушение регламентной субординации.

Отметим ещё один важный, на наш взгляд, нюанс, показывающий, как У.А.Сенявин ранжировал живописцев, работавших над большими картинами в Петропавловском соборе. Если один из них именовался в документах Канцелярии как "иноземец Гезель", то второй - "русский Васька Игнатьев".148

Остаётся проблема "фактора Каравакка". Её У.А.Сенявин разрешает весьма изящным способом. Он вдруг обнаруживает несовершенство процедуры освидетельствования, которой был подвергнут А.Матвеев в июле, когда живописца оценивали два архитектора.

Соответствующее место в протоколе Канцелярии от 23 декабря заслуживает прямого цитирования. Оказывается, хотя освидетельствование архитекторами Д.Трезини и М.Г.Земцовым выявило, что Матвеев "действительно имяноватца мастером достоин", но, спохватился Сенявин, "понеже славного живописного художества мастера Каравака здесь при Санкт Питербурхе не обретаетца и для того на оном атестате утвердитца не можно".

Однако, вспомнил генерал, "имеется при Санк Питербурхе академия наук". Поэтому Канцелярия постановила: "приказали для вящего утверждения в кабинет академии наук послать промеморие (меморандум – В.Г.) и требовать, чтоб повелено было реченного Матвеева освидетельствовать в живописном мастерстве искусство он имеет ли, и мастером имяноватца достоин ли, жалованья почему ему давать надлежит..".149

Тут возникает новая пауза. Казалось бы, всё решено, время не терпит, но "промемория" в Академию была составлена только через 20 дней, 13 января.

Но и эта загадка, как представляется, подлежит разрешению после внимательного изучения сохранившегося пространного текста промемории.150 (Факсимиле текста источника приведено в Приложении 9).

Он открывается историей ученичества А.Матвеева в Голландии. Затем повествуется о его возвращении в Россию, об освидетельствовании Л.Каравакком в октябре 1727 года. Далее текстуально излагается то задание, которое Л.Каравакк тогда предложил А.Матвееву: написать "персону с натураля", рисунок "из его вымысла, историчный, а именно: ангел изводит апостола Петра из темницы, .. и по оному рисунку на дому" написать картину.

Приводятся оценки Л.Каравакка способностей Матвеева: "..как он признает, имеет он больше силу в красках, нежели в рисунках"; персона с натураля "пришла сходна". Затем, его, Л.Каравакка, заключение: "Впредь, чрез помощь школы академической, может достигнути и совершенное искусство."

Далее в промемории подробнейше излагается прошение А.Матвеева от 15 января 1730 года о присвоении ему звания мастера с соответствующим жалованьем. Указывается, что в Петропавловском соборе он "модели писал ..живописцам", а ныне имеет "для обучения художества" малолетних учеников, "отчего может быть впредь успение и приплодие всероссийское". Напомним, последние две позиции являются необходимыми для претендента на звание мастера.

Наконец, упоминается шестикратная разница между жалованьем Матвеева и окладом Л.Каравакка.

Потом сообщается об июльском экзамене, который проводили "архитекты" Трезини и Земцов. Оказывается, они действительно давали задание А.Матвееву по "прецеденту Каракакка": рисунок и письмо красками "истории" и "персоны".

Но самая значимая информация заключена в строке, объясняющей причину беспрецедентного обращения Канцелярии от строений в Академию наук: "... понеже главного живописного мастера Каравака здесь, при Санкт-Петербурхе, не обретается, и для того на означенном аттестате утвердиться не можно".

Сравнив это предложение в промемории от 13 января с аналогичной фразой в протоколе Канцелярии от 23 декабря, заметим разницу, принципиальную для бюрократических документов, когда речь идёт о должностях и званиях. Если в протоколе 23 декабря Л.Каравакк, хоть и славный, но всё же просто живописный мастер, то в промемории 13 января он уже главный живописный мастер. Другими словами, произошла серьёзная вещь - изменение штатной структуры Канцелярии от строений. Если раньше там значился один простой живописный мастер (Л.Каравакк), то теперь он становится главным мастером, что бесконфликтно открывает А.Матвееву возможность стать просто мастером при главном мастере Каравакке. Естественно, мастер не может иметь тот же оклад, что и сам главный мастер. Вот он, ублаготворяющий Л.Каравакка компромисс, позволяющий одновременно легализовать руководящий статус А.Матвеева и умеренно повысить ему жалованье.

Скорее всего, согласие было достигнуто в прямом обсуждении генерала с Л.Каравакком, поскольку, как упоминалось, в январе 1731 года У.А.Сенявин находился в Москве. Впрочем, есть некоторые основания допускать, что в ноябре - декабре 1730 года Л.Каравакк лично находился в Петербурге.

В это время в Петербурге Вортман, как помним, в Академии наук начинал работу над гравюрой к фронтиспису "Описание коронации" по парадному портрету работы Л.Каравакка. Трудно сказать, где был сделан подготовительный рисунок к гравюре. Возможно, картина была доставлена в Петербург, в Академию. Опытный Л.Каравакк вполне мог, прибыв в Петербург, лично контролировать важнейший начальный этап столь ответственной работы гравёра.

Подчеркнём, что текст "промемории" Канцелярии от строений от 16 января 1731 года, направленной в Академию наук, составлен так, что содержит все необходимые подсказки её главе Шумахеру по процедуре проведения экзамена - в рамках всё того же "прецедента Каравакка 1727 года".

Яндекс.Метрика
В.П. Головков © 2014